cegob | "Но той, которая пишет, всегда четырнадцать лет". Стихи Натальи Мазо.

На момент появления этого поста практически всё, что можно было узнать в сети о стихах Натальи Мазо aka

meerov, сводилось к одной публикации:

"Наталья Мазо — поэтесса. Окончила Институт иностранных языков им. М. Тореза. Работала библиотекарем, с 1988 г. — журналист. В настоящее время работает в журнале «Вокруг Света». В 1987-90 гг участвовала в объединении поэтов «Московское время». Публикации стихов: в журналах «Октябрь», «Православная община», газете «Шарманка» (1991 г.), в Интернете. Живет в Москве.
http://magazines.russ.ru/ra/2010/11/ma24.html"

Ниже - тексты Натальи, сохранённые ей в единственном бумажном экземпляре, и вот сейчас понемногу начинающие переходить в электронный вид.

Надеюсь, что для их публикации найдутся места более видные, нежели этот журнал.

* * *

Когда вокруг так благостно и тихо,
Ты врёшь друзьям и врут тебе друзья,
Тогда словесность – предпоследний выход.
Есть и последний. Но туда нельзя.

8.11.05

I. Утро туманное

* * *

Земля лежит, как неструганная доска.
Небо лежит, как грунтованная доска.
Что нанесёт на них, Мастер, Твоя рука?
Вот проступил рисунок – с контурами, слегка.

Вот раздаётся первый неясный звук:
Грифеля шорох, ретушных крошек хруст –
И, как забота первая нежных рук,
Встал у дороги полуразмытый куст.

Влажный мазок вдоль неба и властный штрих.
Ветер, поднявшись, приоткрывает срез –
Это возник из воздуха и притих
Прямо у края света соседний лес.

Облако, опомнившееся от туч, -
В голубизну распахнутое окно,
А из окна – отвесно льющийся луч,
Чтоб никогда уже не было мне темно.

1983

Второе вступление к поэме «Пустырь»

Мой новый сарафан с открытыми плечами!
Ругались пьяные и кепками качали,
как, под охраной пуделя и добера,
я тихо шла, спокойная и добрая,
оборка шелестела по траве –
и ни единой мысли в голове.

Сочувственно смотрели гомосеки,
на локте приподнявшись из осоки,
и думали: ничем ей не помочь…
над булочной расцветшая агава
распластывалась по стеклу ревниво –
она ждала любовника всю ночь.

Так шла я, ничего не понимая,
в себя весь мир спокойно принимая,
не замечая окриков и взглядов…
Я говорю не о себе. Не надо –
Та, восемь лет назад, была не я,
а только заготовка человека,
которого я вам не покажу.
А то, как знать, что из меня построят
ещё лет через десять?

1985

* * *

Когда разливается время,
эпохи сталкиваются и дробятся.
В грохоте ледохода
не слышен хруст обломанной ветки ивы.

Царства рождаются и рушатся.
Слагаются гимны и оды.
Кто же решится оплакать
маленькую потерю?

А потом времена стихают
и плавно текут в бесконечность,
и становится слышен кузнечик
и запах цветущей травы.

Приобретает ценность
каждый опавший лист:
его можно долго разглядывать,
печалясь о всём живущем.

Кто же решится увидеть
в глубокой, тихой воде
порыв, и радость, и бешенство
будущих ледоходов?

1980

* * *

Земля была такая молодая,
что горы шевелились от огня,
и молнии сражались с тополями

и сильные не думали о силе,
а просто брали жизнь.
И умирали,
как будто прыгали с обрыва…
не было ещё
для нежности ни имени, ни места.

…но Афродита
тогда была растворена в морях,
где каждый всплеск был напоён любовью
…сугробами бесформенная пена
сбивалась у подветренных камней
и снова растекалась по воде…

1984

Сэй Сёнагон

Глядя на ветви ивы,
размытые мелким дождём,
на яркие зонтики,
особенно грустные утром,
я вспоминаю,
что всё ещё молода.

В запахе палых листьев
такое желание жить,
что я хожу не сутулясь
ещё долго после того,
как день прошёл и забыт…

1983

* * *

Мы целый день не вспоминали,
как хлопья с тополей летели,
как отбиваясь, проклинали
мы пуха душного метели.

Одним дождём отбита память
о белом, бешеном пожаре.
Стою на мокром тротуаре.
И тлеет ветошь под ногами.

1984

Ане

Старая осень глядит на мотки разноцветного шёлка.
В чёрных, искривленных пальцах блестит золотая иголка.

Жёлтым, коричневым, красным она вышивает листву,
Блёстками инея сплошь выстилает траву,

Гладью небесного цвета покрыто всё небо…
Так вышивать научиться хотелось и мне бы –

Быстро, легко, терпеливо… а после сама обрывает
То, что с такою любовью сейчас вышивает.

Ветру в безумные руки отдаст поиграться,
Сядет с улыбкой слезливой на злую игру любоваться:

В чёрных, искривленных пальцах иголка зажата,
Как между голых ветвей острие золотого заката.

* * *

Надену белое бельё
для Музы – только для неё.
Она в унылое жильё
как смерть, ворвётся скоро.
А серый свитер – для людей,
чтоб было не на что глядеть
и чтобы на людском суде
мне не снискать позора.

Овечья шерсть, овечий взгляд:
иди куда глаза глядят
или куда тебе велят,
корми и прячь надежду –
ведь только вырвется душа,
вискозой снежною шурша,
как сдёрнут, правый суд верша,
всю верхнюю одежду.

Я обману – кого же? –
что вылезу из кожи, что белая сорочка,
не суть, а оболочка…
но выдаст в миг презренный
меня мой голос бренный:
не вымолить отсрочки
у бьющей горлом строчки.

Вот так придёт победный миг:
меня сожгут на груде книг,
написанных не мною,
за первый крик,
за злой язык,
за белый, как бумага, лик,
обугленный виною…

1986

* * *

Кто, разбужен холодным рассветом,
Поспешает неважно куда,
Когда в небе, подсветкой прогретом,
Роковая трепещет звезда

И гранит у метро фиолетов,
А над ним, как над входом в Аид,
Продавщицы единых билетов
Безутешней, чем хор данаид.

Кто дрожит от стыда опозданья
И, всем телом бросаясь на дверь,
Верит, что не снесёт назиданья,
А уловки напрасны теперь,

Тот не знает, что всё ещё в списках
Кандидатов на место в раю,
И, согнувшись у поручней низких,
Утыкается в книжку свою.

1986

* * *

Через дождь, ослепительно вечерний,
Через вечер разноцветный и чёрный
Пролетел еврейский мальчик над асфальтом
Над блестящим Калининским проспектом.

Он не знал себе ни цены, ни меры –
Он парил себе, не касаясь мира,
Но казалось, что его неучастье
Оскорбляет столичное нечестье.

Не обижен никем и не унижен,
Но в движеньях почти осторожен,
Будто знает, что ему ещё падать
И выплачивать за самолёты подать.

А пока в нём ни горечи, ни страха,
Ни корысти, ни раннего успеха –
Просто радуется славной погоде,
Поспешая к неизбежной простуде…

1986

Очаковская овощебаза

Там где щавель и малина
Лезут по кручам бетона,
Где зарождается глина
В досках разбитых вагонов,
Где доминантой пейзажа –
Поля вселенских побоищ –
В грудах картофельных гноищ
Труб заржавелые кряжи,
Там где рассвет несчастливый
Льётся на плац автобазы,
Детским, прозрачным мотивом
С верою в будущий разум
Тянется к тучам и свету
Розовой глиной домашней
Готика прошлого века –
Водонапорная башня.

* * *

Ехал рыжий сумасшедший
Рядом с тихим скрипачом.
Ехал тихий сумасшедший
Рядом с лысым скрипачом –
А что они по крови братья,
Я тут, правда, ни при чём.

На шагаловской открытке
Мокрый ветер завывал.
Над голубеньким вагоном
Мокрый ветер завывал.
И петух орал с балкона –
Бурю, что ли, вызывал?

А на рыжем сумасшедшем
Был оранжевый картуз.
А на тихом музыканте
Был коричневый костюм.
Но сразу видно: это братья,
И не взяться им за ум.

А в голубеньком вагоне
Их никто не замечал,
А они стояли тихо,
Что-то тихо бормоча.
И сочилась в вентрешётки
Легендарная печаль.

Сбоку женщина сидела
И разглядывала их,
И перчатку поправляла,
И смеялась про себя.
Она им сестра по крови –
Это общая судьба.
Она им сестра по крови,
А в другом ей – Бог судья.

1988

Н. Я. Мандельштам

Растяни тишину за окошком,
к полусумеркам льни, говори…
с неба сыплют свободу по крошкам,
до того, как зажгут фонари.

Мне ли думать, что там, в эпилоге!
Я играю блестящий пролог,
что идёт по избитой дороге
на курной, затрапезный восток.

Нет, я не тороплю свою участь:
ни секунды из правды не вычесть –
я беру, как великую милость,
этой жизни досаду и малость.

…Но чего эта женщина хочет,
примостившись на чаше весов?
Всех морочит старуха-Психея,
честным взглядом безумно синея
в час, когда задвигают засов.
Что она нам молчаньем пророчит?

Это гул нарастающих строчек
над густой пустотой немоты.
Это точек не знающий почерк
в бессловесности строит мосты.

Это гулкая полночь вокзала –
долгий хвост за пригоршней тепла…
…А она уже всё рассказала,
принесла, подожгла и ушла.

1989

* * *

Моя специальность – бессмысленный шорох в мозгах.
На мусорной куче вчерашняя тлеет газета.
У ближней берёзы (в восьми с половиной шагах)
кончается лето.

Кончается лето. Мне не в чем его обвинить:
«Кто,если не ты?» - постулат, неизменно бесспорный.
Смотри на костёр и раскручивай скользкую нить –
свой вымысел вздорный,

О том, что кончается лето – ненужный старик,
хрипящий, с застрявшей в засаленных патлах соломой,
и тягостно слушает, кто там идёт напрямик
дорогой знакомой,

дорогой, которой ему не пойти, потому что нет сил,
и больше не будет, и нечего ждать улучшенья,
и даже не нужно… Он лишь об одном бы просил:
не слышать движенья!

Не слышать её приближенья, её голосов,
шуршанья прохладного платья, духов горьковатых…
А к ней с облегченьем протянуты руки лесов –
и нет виноватых.

И нет виноватых. Газета сгорела уже.
И падают листья. И надо прощаться достойно
и встретить её у порога, когда на душе
легко и спокойно.

1990

* * *

1

Дар напрасный, дар бесценный
Возвращается ко мне –
То ли шёпотом за сценой,
То ли деревом в окне.

То ль мой ангел мной доволен,
То ли жизнь берёт права…
То ль у Божьих мукомолен
Поломались жернова.

2

Ипокрена брызжет пеной
Из пустого рукава –
Дар напрасный, дар бесценный
Накануне Рождества.

Ни за что мне эта милость
В ночь мороза и огней.
Всем спасибо, что молились
Ради немощи моей.

3

Ни за что такая милость –
Ни за сердце, ни за ум
Подарили мне на вырост
Золотой и вечный шум.

С ним воскресла – с ним истлею,
А пока живу – жива.
…Только жаль, что не успею
разобрать, о чём слова.

4

За два такта бег азарта
Тихой ночью Рождества
Выпадает, словно карта
Из пустого рукава.

Против правил это право,
А кто дал его – Бог весть:
Ритма вечная отрава,
Впусте выжившая честь.

5

Потони в сугробах, тропка,
Запрокинься, голова.
Вылетела птица-тройка
Из пустого рукава –

Скачут пьяны вверх и прямо
Мимо робких учениц
Шарлатаны, хулиганы,
Нарушители границ!

27.12.1997

Переделкино.

Памяти Якова Голосовкера

Кому – любить вино, кому – прославить вьюгу.
На всех равно летит душистый мокрый снег.
На сельском кладбище лежат лицом друг к другу
Один еврей – араб, другой – безумный грек.

Один ловил цвета и звуки смуглой кожей.
Другой кружил умом над сумрачной горой.
В проходе между них остановись, прохожий.
Ты к первому пришёл, но мне милей второй.

Хотя мне не понять, как он спешил на поезд,
Копытом бил асфальт и на часы смотрел.
Поэтам проще жить – надеясь, беспокоясь,
Завися от людей – их лавров или стрел…

И я войду в вагон холодного тумана,
Стряхну с ботинок снег под жёлтую скамью.
Эгейский шум колёс, вздымаясь постоянно,
Усталость вылечит мою.

Земную жизнь давно пройдя за половину,
Не веря в подвиги и отрицая рок,
Я только и могу теплу подставить спину
И на волне поплыть, забившись в уголок.

Тогда еврейский ум поймёт через дремоту,
Что не предать своих корней:
Обрыва над ручьём, берёзы, терракоту,
Кентавров Греции моей…

1999

Вере Ланцовой

Протестантская гордость сухой травы,
Сутуло торчащей сквозь мокрый снег,
Презирающей славу мирской молвы,
Но надеющейся на Божий гнев.

Если хочешь понять её суть и стыд,
Выходи без шапки на снег с дождём,
На пустырь, где ветер в кулак свистит
От обиды, что не пускают в дом.

Полюби все оттенки сырой зимы:
Серый, карий, молочный, жёлто-седой –
Всё, что выпало в лужу из нищей сумы
И подёрнулось за ночь стальной слюдой.

Посмотри, как осиновый ствол продрог,
Простояв на талой воде пять дён,
Как, почти белоснежный, дальний сугроб
Тонким углем невидимо обведён…

А захочешь побыть на людях, в тепле,
Как отпустит державший за сердце чёрт, -
Сядь в автобус и распишись на стекле,
А потом сотри – но запомни счёт.

Потому что не часто кому везёт
За урок узнать, что есть благодать:
Не в холодных далях духовных высот,
А в тепле и в обществе пропадать.

1994

* * *

Мы по блату вошли, но пора на выход.
Брось наличность на стол и пиши расписки:
Чьи долги оплатит последний выдох,
не имеет значения в группе риска.

Но, старательно списывая расходы,
неожиданно с ужасом замечаешь
непереносимую тяжесть свободы
и пустое место вместо «товарищ».

Что же в прибыли? Память о детстве? Дети?
Свет на листьях? Самое дорогое -
вот за что мы платим на этом свете,
чтоб на том рассчитаться за то же вдвое.

Грозный свет мечом опоясал стену,
за которой миры создают играя.
Но узнавших, как боги, меру и цену,
стоит выгнать коленом под зад из рая.

Не беда. Иди по внешнему кругу,
замерзая, сгорая, лишившись речи:
бесполезный огарок оттянет руку,
но слепая проводит до места встречи.

22.01.1996

* * *

На забвенье обреченный
Ходом жизни без чудес,
Омертвел язык священный,
Но в конце времян воскрес.

Сотворил же это чудо,
Духом Правды обуян,
Элиэзер бен-Егуда –
Бывший Лазарь Перельман.

Только он отряс штиблеты
От снегов Святой Руси,
Идиш канул в воды Леты,
С ним законность, эполеты,
И пожарские котлеты,
И в сметане караси.

И смешались все народы,
И восстал на брата брат,
Пали наземь храмов своды –
Был порядок, говорят.

Но пока не стало лихо
Над землёй, как страшный сон,
Жил в Москве фанатик, тихо
Составляя лексикон…

1999

* * *

В золе задымится камедь.
Знакомый запах – пароль:
Смола освежает память,
А та – освежает боль,
Чтоб вызвать в священнодействе
Забытые чудеса…
Так в полуневинном детстве
Разгульные голоса
Заманивали, пугая,
И ты брела наугад
За опытом, понимая,
Что нет дороги назад,
Но не представляя всё же,
Что опыт, желанный, столь,
Сдирает заживо кожу
И душу множит на ноль,
Что вместо крахмальных кружев
Калинового куста
Запомнится рябь на лужах,
Да пепел, да немота,
Клубящаяся всё гуще,
Саднящая, словно соль,
Пока, как молния в туче,
Не вспыхнет в сознаньи боль
Конца, где крестиком вышит
Неверный, старческий свет…
Но той, которая пишет,
Всегда четырнадцать лет.

18.09.03

* * *

Отвратительные вспышки,
Взвизги пуль и рёв огня –
Бесноватые братишки
Мстят кому-то за меня.

Отвернусь – за мной вдогонку
Мерный стук и мерзкий вой –
Бесноватая сестрёнка
Бьётся в стенку головой.

Я старательно не слышу,
Не гляжу и не дышу:
Я убийство ненавижу,
Буйных сцен не выношу –

Криков, грязных междометий,
Разбомблённых городов…
У меня на целом свете
Нет естественных врагов!

Я хочу на солнце греться,
Встретив мирную зарю.
И от всей души и сердца
«Чтоб вы сдохли!» - говорю.

Чтоб сгорели от позора!
Чтоб вы мучались в аду!
Я уйду от вас на горы
И к истокам припаду.

Мира жуткую берлогу
Брошу в яме, вдалеке
Обращаться стану к Богу
Лишь на древнем языке.

Что ж они, хуля и хая,
Как типичная родня,
Всё рыдают, всё стреляют –
Всё страдают за меня?..

23.04.2003

* * *

Хорошо, когда всё потеряно:
ничего не жмёт, не болит.
Как по жизни идёт уверенно
паспорт пропивший инвалид!

Все дороги ему открыты,
шарфик стянутый скручен в жгут.
Все надежды его убиты,
но на водку, глядишь, дадут.

А что нет ни родни, ни друга –
не болит зато голова…
он свободен, сошедший с круга.
Мне не жаль его. Я – мертва.

5.11.05