Гноев ковчег. 4.

[cegob]

Окончание. Начало тут, тут и тут.

Андрей Ширяев avsh,
Виктор Яковлев



ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой здоровье не позволяет,
а авторы хотят армию

Между нами, авторами, говоря, упоминание одним из нас всуе имени Гашека вызвало бурные протесты и реакцию отторжения от текста у другого опять-таки из нас. Как и всякий нормальный воинствующий пацифист, он был готов немедленно развязать холодную войну и, выдержав ее на водяной бане в течение часа, добавить соль, специи, шрапнель по вкусу, т.е. перейти непосредственно к боевым действиям с применением всех типов вооружений.
Но.
Уважаемый читатель, ежели Вы, в свою очередь, нас уважаете (ты меня уважаешь? а меня?), то и мысли у Вас не появится истолковать “но” из предыдущего абзаца как примитивное извозчичье восклицание, используемое одним существом невысокого культурного уровня для побуждения к действию другого равного существа.
Мысли не появится, а истолковать-таки придется. Так что - н-но! В смысле - смирр-н-но! Живот убери! Равнение на нас, уважаемых, и разговорчики - пре-кра-тить!
Потому что распоясались. Рассупонились. Потому что хлебнули от души в три горла и в полной мере демократии-охлократии, темным могильным червем разъедающей невинную разумом душу создания природы, привыкшего жить в условиях развитого тоталитаризма. О - как!
Ан, понимаешь ли, нет. Проведя срочное заседание по поводу внутренней и внешней политики Дома (естественно - дома. А где же еще?), мы, авторы, решили срочно создать Вооруженные Силы на базе сил самообороны, министра Вооруженных Сил на базе “Мерседеса” с хорошо отполированным бенцем, а также независимое периодическое печатное издание Воору-женных Сил на базе Устава. Еще мы собирались создать милую четырехэтажную дачу с бассейном и банкетным залом на базе отдыха, но усилием воли подавили в себе врожденное стремление к хорошей жизни. А ведь как мы мечтали быть коррумпированными снизу доверху! Как мы хотели брать взятки - помногу и желательно не борзыми щенками! Ой, да что там, сплошное расстройство…
С воодушевлением отдавшись разработке Закона о всеобщей воинской повинности, ми-нистр сопел, пыхтел и отдувался, пил чай с коньяком, истекал крупным потом, вспоминал слова и забывал приличия (постмодернисты могут продолжить перечисление). В конце концов, он вы-звал адъютанта с видеокамерой, взятой напрокат в фирме “Home video”, завернулся в белую простыню с пурпурной отделкой, и с сильным римским акцентом возгласил для будущих поколений: “Если бы у моего народа был один висок, с каким удовольствием я бы его забрил!”
К сведению читателя, описываемые события произошли уже после исторического пробу-ждения Дюймовочки и передачи ему бразд правления, как единому и неделимому Патриарху. Дюймовочка спасался от жары, сидя по уши в своем личном патриаршем пруду, когда пританцовывающий от фискального возбуждения адъютант его превосходительства доставил видеозапись. Патриарх долго обдумывал предлагаемый проект Закона, потом скептически буркнул: “Ты смотри… у его народа… нет, ты понял?” Адъютант судорожно кивнул. На чужой каравай рот не разевай.
Министра убрали.
Закон остался.
Вспоминается случай, свидетелем которому стал один из авторов повествования, возвра-щавший свой священный долг Родине на секретном космодроме Дома. Космодром назывался Морковкин Лог, в просторечии - Морлог. Герберт Уэллс, использовавший служебную машину времени в целях личной наживы, однажды побывал на космодроме, исследовал его, ничего не понял и решил, что морлоками зовут солдат, обслуживающих подземные комплексы. Кого он имел в виду, описывая элоев, авторы догадываются, но конкретизировать не будут.
Майор Чучхэвич служил в центральной армейской газете “Устав, отдохни” командиром отдела этики и эстетики, дело свое знал до тонкостей, и сам вел еженедельную колонку с названием “Военные хроники”, посвященную пережиткам алкоголизма в рядах.
- Шушкевич, - сказал ему командир газеты, - у тебя фотоаппарат имеется?
- Имеется, товарищ генерал, - ответил Чучхэвич, вспомнив о лежащем со школьных лет майора где-то в кладовке родительской квартиры аппарате “Смена-8М” фирмы ЛОМО.
- Поедешь в Морковкин Лог, снимешь какого-нибудь усатого капитана на фоне тренировочного запуска межконтинентальной баллистической ракеты СД-20 “Пеночка”. Для первой полосы. Ясно?
- Так точно, товарищ генерал! Так я же фотографировать не умею!
- Научим, - многозначительно пообещал командир газеты.
Чучхэвич сник, отдал честь и поехал на задание.
Начальник космодрома генерал-лейтенант Рабиновичман положил трубку телефона “го-рячей линии”, ругнулся на идиш и вызвал к себе замполита.
- К нам едет корреспондент, мать его… - зловеще сообщил он явившемуся заместителю.
Замполит выпучил глаза:
- Женщинам на базу нельзя!
- Он мужик, идиот!
Замполит подумал.
- Это хорошо, что идиот. А мама у него - тоже мужик?
- Какая мама? Нету у него мамы. Ты что, Василий Иванович, под реактором спал? Таки душ прими! Обеспечишь корреспонденту прием, все условия, и пусть быстрей уматывает.
- Да, - ответил замполит на вопрос начальника и пошел принимать душ.
В душе он наткнулся на одного из авторов повествования.
- О, - сказал замполит. - Ты писатель?
- Да, - промямлил озадаченный автор.
- Возьмешь у писаря бумагу и ручку, будешь за корреспондентом из центра мысли запи-сывать. Понял? Выполняй.
Чучхэвич чувствовал себя почти счастливым. Банкет был великолепен, условия изумительны, писатель грамоте обучен. Руководство выделило ему четыре ящика армянского конья-ка, бравого капитана по фамилии Орел и персональную передвижную пусковую установку “Вихрь” с подготовленной к запуску ракетой, дабы корреспондент сам определил место, с которого пускать. Для полного счастья не хватало одного - усов. Капитан Орел - умница, эстет и знаток японского языка - брился. Поэтому капитану было приказано срочно отрастить необходимый для съемки атрибут, бросив на это все силы. Время шло в ожидании.
Через неделю, когда майор и капитан опухли от коньяка и тушенки, а под носом у Орла определилась отчетливая, но еще не достойная произведения искусства черная полоска, Чучхэвичу захотелось шашлыку.
Орел напрягся и вспомнил, что в шестидесяти километрах от космодрома есть арочник со свиньями. Содержал его философски настроенный казах смутного вероисповедания. Через десять минут в кабину “Вихря” закинули ящик коньяка, разбуженный шофер включил прожектор, и пусковая установка с ревом устремилась в ночную степь.
Казах выскочил на крыльцо в длинных трусах, потерявших цвет еще в блаженной памяти времена кыргыз-кайсацкой экспансии, и с потертой двустволкой наперевес. Он приготовился умереть, но защитить семью от выплывающей из тьмы межконтинентальной баллистической ракеты с ядерной боеголовкой. Стоящими дыбом волосами и выпавшим от изумления глазом начальник арочника напоминал автору повествования эпического героя Кухулина, находящегося на стадии превращения. Всем остальным - не напоминал.
Красиво затормозив, машина остановилась. Орел выпорхнул из кабины, протяжно икнул и отправился договариваться о купле-продаже шашлыка. Убедившись в отсутствии агрессивных намерений у прибывшей стороны, принимающая сторона положила ружье и открыла торги.
Договорились.
Тщательно отмусоленные купюры перешли из рук в руки и исчезли в необъятных трусах свинопаса. Он побрел в арочник. До слуха ожидающих донеслись гортанная речь на неизвестном языке, пинки под зад и оскорбленное хрюканье. Вскоре в воротах возникла скульптурная группа, дающая сто очков вперед Самсону с его субтильным львом. Казах тащил за клыки огромного волосатого кабана-производителя лет сорока по человеческим меркам, давно выработавшего свой ресурс и даже на вид несъедобного. Кабан обиженно пыхтел, но шел. Вылезший поразмяться коллектив завороженно уставился на монстра и начал трезветь.
Орел попятился, хватаясь за пистолет.
- На, - сказал казах, утирая крупный пот. - Режь, пожалуйста.
- Сам режь, - попытался увильнуть Орел. - Твой кабан, ты и режь.
Э-э… - казах укоризненно погрозил ему пальцем и резонно заметил: - Мой - денги. Свинья - твой. Ты и режь, а?
- Слушай, - побледнел капитан, - давай твое ружье, мы его застрелим.
Трюк не прошел. Ружье оказалось заряженным дробью, а на кабана нужен был медвежий жакан. Как минимум. Кроме того, какие-то религиозные соображения не позволяли казаху стрелять в свинью. Даже в чужую.
Капитан покосился на Чучхэвича, раздраженно подергивающего носом. Плохо. Патроны в обойме пистолета все на учете, ни одного лишнего.
- Солдат, - позвал он водителя. - Штык-нож с собой? Займись.
- Не-е, товарищ капитан. Он же тупой.
Водитель имел в виду штык-нож.
Орел зловеще пообещал солдату “губу”.
- Товарищ капитан, этим ножом ему, гаду клыкастому, даже шкуру не поцарапаешь, а я у мамы один! - солдат стоял насмерть, как жена Лота.
Орел плюнул и посмотрел в сторону машины.
Майор Чучхэвич присел от ужаса, решив, что сейчас в кабана будут стрелять ракетой.
- Ладно, - каркнул Орел пересохшим горлом. - Солдат, давай сюда бронекабель. И вруби напряжение.
Бронекабель, переданный капитану водителем, предназначался для активации двигателя ракеты посредством подачи электрического тока напряжением в 20 000 (двадцать тысяч) вольт. Майора вырвало.
Капитан повернулся к бывшему владельцу кабана.
- Держи свинью.
- Как держи?
Орел показал - как.
Казах взгромоздился кабану на спину, еле доставая до земли босыми ногами, и крепко ухватился за волосатые уши. Кабан, понимающий происходящее не более чем все остальные действующие лица, за исключением, может быть, капитана, стоял молча и тупо щурился на прожектор.
Капитан шагнул вперед и ткнул клеммой бронекабеля кабану в пятак.
Искра пробила двадцать сантиметров воздуха и погрузилась в несчастное животное.
Казах, точно ангел, взлетел в воздух по параболической траектории, перевернулся через голову и грянулся о землю всеми костями, как нечистая сила.
Кабан взвизгнул от неожиданности и ускакал в степь.
События набирали обороты.
Потрясенный подлостью военных, казах на четвереньках добежал до крыльца, схватил ружье и трясущимися пальцами взвел курки. Подойдя к капитану на расстояние метра, наста-вил стволы примерно в живот и выпалил дуплетом. Мимо. Нашарив в бездонных недрах трусов еще два патрона, обиженный свиночерпий перезарядил ружье и попробовал еще раз. Опять мимо. Боеприпасы кончились. Казах сел на землю и заплакал.
Капитан Орел уронил бронекабель, оглянулся на замерших спутников, протрезвел и об-морочным голосом произнес:
- Он… это… что? Ё…нулся?
Ему кивнули.
- Поехали отсюда, - сказал капитан и полез в кабину.
Через несколько километров под колесо тягача попал сбежавший шашлык. Водитель не остановился.
На следующее утро автор повествования застал капитана Орла перед зеркалом в умывальнике. Капитан яростно сбривал почти отросшие усы, был бледен, мелко кланялся и бормотал по-японски. Автору, осведомленному в японистике, услышалось вот что. “А не соизволят ли многоуважаемые господа оказать мне высокую честь и нанести визит вежливости несомненно уважаемой матери их отцов, у которой, если основываться на слухах, сообщенных мне уважаемыми людьми, была не очень хорошая, простите, репутация по женской линии, и передать ей запечатленные на прекраснейшей глянцевой бумаге отпечатки их почтенных лиц, а также драгоценное мясо принадлежащего им многоуважаемого животного, приготовленное определенным, и, несомненно, достойным образом”. В переводе на русский это звучало бы так: “А пошли вы все к едреней бабушке с вашими фотографиями и с вашим шашлыком!”
Если русский язык - великий и могучий, то японский - еще и очень длинный.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в которой мудрец говорит, а авторы
оправдываются

Вернемся назад, во временной промежуток, на несколько секунд предшествующий исцелению Дюймовочки. Оглядимся по сторонам. Что мы видим? Внутрипалатный пейзаж с котенком и койкой спящего Семена. На переднем плане жирными мазками прописана тяжело разду-мывающая и мучительно сомневающаяся фигура Опанаса Кишмиренки. Думы Опанаса витали вокруг того, насколько схоже положение Дюймовочки с ситуацией, знакомой всякому с детства по сказке о мертвой царевне и некотором количестве богатырей. Кишмиренко сомневался - будет ли широкой общественностью признан моральным поступок литературного героя Елисея, если интерполировать его в данную реальность. И, наконец, решился.
Густо покраснев, новоявленный королевич смачно поцеловал Дюймовочку в сонные полуоткрытые губы.
Странно было бы, если бы что-то за этим поцелуем воспоследовало. И когда это что-то воспоследовало, естественно, стало странно.
Некий древний мудрец говорил, что есть время разбрасывать камни и есть время от них уворачиваться. Утопленник ответил на брошенный камень не менее страстным поцелуем. Опанас взвизгнул (точнее сказать - вспискнул, только слишком уж неблагозвучен сей неологизм), но уже в следующее мгновение увернулся и непонятным для себя образом очутился под койкой Дюймовочки между стеной и пыльной эмалированной "уткой", которая, как гласит народная пословица, всегда неизмеримо хуже журавля в небе. Лысину Кишмиренко на всякий случай прикрыл ладонями.
Придирчивый читатель может назвать реакцию Опанаса трусостью, но авторы с этим не согласятся и отметут это как наглую инсинуацию, потому что Кишмиренко - все-таки плод их воображения, а отнюдь не читательского. Поведение Опанаса мотивируется не трусостью, а прагматизмом, который в равной степени присущ почти каждому существу.
Пара слов в оправдание.
Всякий знает, что этика есть - 1) учение о морали, как одной из форм общественного сознания, ее сущности, законах ее исторического развития и роли в общественной жизни; 2) система норм нравственного поведения человека, какого-л. класса, общественной или профессиональной группы.
Основываясь на вышесказанном, предложим вывод: прагматизм - это ситуационная этика, зависящая не от объективных, а от субъективных норм морали, причем применительно только к происходящему в настоящий краткий отрезок бытия.
С точки зрения прагматика, поступок Опанаса - единственно правильный, ибо, если имеется опасность, то от нее необходимо как можно быстрее убежать с максимально минимальными потерями для родного организма. Коллектив авторов полагает, что весьма привлекательной для туристов будет одна из красивейших вершин прагматизма: возможность обобрать до нитки спящего тяжелобольного старичка (или старушку). Высокоморальность обирающего зиждется на рассуждении, что бодрствующему гораздо необходимей имущество спящего; а так как старикан еще и тяжело болен, то он возьмет вдруг и не проснется вообще, и тогда имущество, ему принадлежащее, пропадет бездарно. Нет, конечно, можно снять штаны и с мертвеца, но это будет не столь приятно с эстетической стороны.
Остатки дифирамбов прагматизму предлагается допеть устами самих читателей.
Великий момент в жизни Дома секунда в секунду совпал с пробуждением Дюймовочки. Это не было случайностью, поскольку пробуждение Дюймовочки и являлось сутью сего великого даже - величайшего, момента. Историки напишут впоследствии не один толстый трактат о роли личности Семена в истории возрождения спасенного человечества; о том, как стал Семен патриархом, выдвинув знаменитый, превратившийся в догмат веры, лозунг "КАЖДОЙ ТВАРИ - ПО ПАРЕ!", имея в виду процесс пложения и размножения всеми легальными способами, не про-тиворечащими естеству вышеназванной твари. При сем следует отметить, что некоторые отклонения от нормы (к примеру - пассивная некрофилия) все же не поощрялись. Несогласные и слабосильные искоренялись посредством акул.
На обломках старого пейзажа поднималась и произрастала новая великая раса.


ЭПИЛОГ

Пришла пора отделить агнцев от плевел, а зерен, соответственно - от козлищ. Выражаясь доступно, авторам надоело валять дурака и нарушать все мыслимые и немыслимые законы литературы. Тем паче, что само повествование метаморфирует в нечто немыслимо скучное и убогое по стилю.
"ГНОЕВ КОВЧЕГ" - не "Война и мир", - как мог бы заметить какой-нибудь особенно наблюдательный читатель. Он ("Ковчег") не предполагает выводить на этих листах все шестна-дцать существующих в природе психотипов человеческой личности. Пусть этим занимаются соционика и граф Лев Николаевич Толстой (о коем у авторов сложилось мнение, что граф сей, когда в его присутствии рассказывался свежий анекдот, не знал, в каком месте надлежит смеяться, а потому и предпочитал слыть серьезным литератором).
Сейчас последует жалкая попытка авторов сохранить реноме образованных - если уж не романистов, то хотя бы - повестушников. В плане завершения сюжетных линий, заявленных ранее и связанных с именами героев произведения.

Список главных героев
в порядке их появления в ткани повествования:

1. С. Дюймовочка - утопленник, впоследствии - Патриарх.
2. О. Кишмиренко (он же - О. Хамно, он же - О. Хардроченко, он же - Вибхутти О. Вишну, он же О. И т.д.) - увлекающийся человек, впоследствии - Спаситель Патриарха.
3. Кетсалькоатль (Киса) Титтикаккенен - друг О. Кишмиренки.
4. Доктор Разжиженмозген - либерфатер и профессор.
5. М. Кошек и К. Машек - сиамские близнецы, впоследствии - диссиденты и внутренние враги.
6. И. А. Мормыш-улы - больной маршал всех родов войск, ветеран броуновского движения.
7. Рыжий Котенок - существо разумное, возможно - шпион из параллельного мира.
8. Маньяк Фриц - труп.
9. Жена О. Кишмиренки - женщина.
10. Вдова из Вставной Новеллы - умная женщина.
11. Любимая Женщина Кисы Титтикаккенена - танцовщица из Мюзик-холла, впоследствии поставившая крест на холостяцкой жизни Кисы.
12. Любовь Доходных - ой...
13. Майор Чучхэвич - корреспондент армейской газеты, любитель свиного шашлыка.
14. Генерал-лейтенант Рабиновичман - начальник секретного космодрома Морковкин Лог.
15. Василий Иванович - замполит космодрома, полный, даже толстый, идиот.
16. Капитан Орел - эстет и душка.
17. Казах в трусах - хозяин кабана.
18. Солдат - водитель передвижной пусковой установки, последний сын у мамы.
19. Коллектив Авторов - классификации не поддается.

Чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченное время, коллектив авторов постановил произвести утилизацию героев списком. Именно - списком, а не с писком, как могут не сообразить некоторые остряки.
Итак: жили герои, жили, пока не умерли.
О Доме. Ежели Вы, наш достопочтенный читатель, умудрились освоить сию чушь до этого места, то Вы вероятно помните, что Дом наш базировался на Пупочной Грыже. Однажды в тех краях побывала пожелавшая остаться неизвестной заезжая знахарка, которая грязным пальцем вправила грыжу, положила на Пуп медный пятак и заклеила пластырем крест-накрест. Операция была осуществлена из побуждений чистой мизантропии, бескорыстно.
Ученые параллельного мира все же сумели вычислить, откуда к ним просачивается анти-материя, и нанесли ответный превентивный удар, стерилизовав Землю-один подчистую. И только через десятки миллионов лет в океане многострадальной планеты вновь зашевелились первые, как водится - сине-зеленые, водоросли.
Основоположник фрейдизма Зигмунд Фрейд говаривал на досуге, что люди смеются исключительно над тремя вещами: сексом, политикой и продуктами деятельности пищеварительной (или - писче...?) системы. Оставим это утверждение на совести основоположника.
До свидания.
Целуем крепко.

ВСЁ


ПОСТСКРИПТУМ.

Патриарх иногда развлекался стишками. Чтобы не обойти стороной эту грань его таланта, авторы приведут хотя бы один пример. Кому он посвящен - тайна, покрытая мраком.

С.Ж.

Мне скушно, бес. Гони меня в три шеи
вдоль этих улиц в заросли и щели
чумного города с крысиным лбом
и медными глазами.
Теорема
для вафельного торта в луже крема.
Так евнух в обрамлении гарема
торчит в кустах дорическим столбом.

Я ненавижу мир. И он, взаимно,
ломает перья мне, дыша интимно
в набухший зоб, и кормит изо рта
слюной с тончайшим привкусом железа.
Из леса - волки. Музыка из леса
оскалит зубы. Впрочем, Перголезе,
как бог, достоин моего "та-та...".

"Та-та..." еще два раза. Знаешь, матом
всегда объемней. В мареве косматом
восходит нечто красное, как том
зануды-классика. Запахнет маком
из красного пространства. Станет раком
и свистнет легкое. В своем двояком
приятно малость выглядеть скотом.

Гуляй, чума! Разбрасывай бубоны,
как семена, как синие бутоны,
как только смерть.
С полуденных небес
струится зной. Дыхание зефира
томительно. Порхает голубь мира
над ручейком, прохладнее кефира.
Мне страшно, бес.

ВОТ ТЕПЕРЬ ТОЧНО ВСЁ

30.02.93 - 31.06.96 г.
Москва - Пуп Земли - Москва.


Сохранилось до нынешних времён тут