Гноев ковчег. 3.

[cegob]

Продолжение. Первые две части тут и тут

Андрей Ширяев avsh,
Виктор Яковлев



ГЛАВА ПЯТАЯ,
в которой голубь мира выглядит,
а авторы балуются вставной новеллой

Опанас выплыл из туалета очищенный и одухотворенный, напоминая цветом лица немытую баночку из-под майонеза. Так выглядел бы голубь мира, страдающий от морской болезни, но, к превеликому сожалению авторов, это оригинальное сравнение уже использовалось в литературе ранее.
- Люби меня, как я тебя, - сказал Опанас жене и отправился читать мантры и возносить хвалу.
Сознание Кришны пустило глубокие корни в сознании Кишмиренки, и он зачастил в больницу к Семену Дюймовочке. Це карма, хлопчик, думал Опанас и всемерно сострадал боля-щему утопленнику.
Проводя у постели Дюймовочки бессонные часы, Кишмиренко пересказывал ему все но-вости из жизни Дома, кормил несчастного апельсинами и ливерной колбасой, а как-то даже попотчевал изысканным национальным деликатесом - салом в шоколаде. "Це наш украинский "Сныкерс", - комментировал Опанас процесс передачи лакомства. "Сныкерс" должного впечатления не произвел и эксперименты прекратились.
Новости были и хорошие, и разные. О том, что уровень океана заметно понизился и теперь до него, как до смерти - четыре шага, против прошлогодних трех с четвертью. О том, что началась борьба с алкоголизмом по причине отсутствия спиртных напитков. О том, как толпа разъяренных женщин, используя принцип "око за око, зуб за зуб", ухлопала шайку мошенников, продававших под видом "Тампакса" новогодние хлопушки с сюрпризом. О том, что жить стало лучше, жить стало веселей. О том, о сем - и наоборот. Дюймовочка умел быть благодарным слушателем и все время молчал.
Одну из историй, рассказанных Опанасом, авторы решили преподнести читателю, как вставную новеллу. Что поделаешь - мода...

Вставная новелла
о хитроумной женщине, победившей в неравной борьбе
с антиалкогольной кампанией,
и о том, что за этим
последовало

Жила-была на третьем этаже одна женщина. Не старая, но и не очень молодая. В самом соку. И был у этой женщины муж, который умер. Скончался в одночасье от хитрой болезни и оставил плачущую вдову с несмышленышами.
Мужа похоронили, отыграли поминки и "девять дней", поели и выпили за здоровье покойного. И тут возникла перед бедной вдовой дилемма (проблема такая трудноразрешимая): то ли покупать у спекулянтов плохую водку за хорошие деньги, то ли преступить закон и поставить пару фляг браги - как раз к "сороковинам" поспеет. Победила брага, благо, что покойный работал на кондитерской фабрике.
Долго ли, коротко ли, но время шло. От фляг дух пополз по всем щелям. Озверевшие мыши с песнями наворачивали круги по комнатам. Тараканы эмигрировали семьями.
Была у этой женщины соседка. Стерва страшная. Муж у ней - сантехник, дети немытые, сама - лушпайка лушпайкой. Пришла она в гости якобы. Села на кухне, беседует. Носом туды-сюды водит, ясно - вынюхивает. А что тут вынюхивать? И так все понятно, как белый день.
- Бражку, что ли, поставила, соседушка? - выспрашивает голоском медовым.
- Борщ у меня прокис, - отрубила женщина. - Четвертые сутки...
- А, борщ... Оно конечно. А запах-то - ну, прямо бражка! - ехидно говорит соседка.
И засобиралась. Пошла.
Пошла ты, думает эта женщина. А сама, не будь дура, хоть жалко, но бражку всю вылила, стала во фляги воду набирать. Вымыть чтобы. Да не успела - в дверь постучали.
Милиция, подумала смышленая вдова.
- Минуточку! - кричит.
Оттащила фляги в комнату, прикрыла половичком и пошла отворять двери.
Точно - милиция. С проверкой паспортного режима и опухшими со сна понятыми.
- Ну-ка, гражданочка, - рявкает сержант и идет сапогами в прихожую, - покажите-ка нам свой документик!
Документик оказался в порядке. Сержант вернул его обратно, принюхался носом и радо-стно так кричит:
- Ага! Бражку делаем!
- А зачем? - интересуется женщина.
- Пить, - объясняет сержант.
- А-а, - говорит женщина. - Ну, на здоровье. Я-то тут при чем?
- Ты мне здесь дурака не валяй, я при исполнении! Где брага?
- Нету, - отвечает женщина.
- Ладно, - угрожает сержант и идет в комнату, как по компасу.
Женщина обомлела, но держится. Сержант торжествующе выносит фляги: одну, потом другую. И спрашивает:
- Это что?
- Вода, - правдиво отвечает женщина.
- Вода-а, - издевательски тянет сержант и откидывает крышку.
Крышка гулко брякает, из фляги шибает крепкий остаточный запах, понятые начинают улыбаться блаженно. Узнавание - великая вещь. На поверхности жидкости - мутная пленка.
- Так что это? - уточняет сержант.
- Вода, - стоит на своем женщина.
- Придется проводить следственный эксперимент, - говорит сержант устало. - Тащи кружку.
Женщина кружку принесла. Сержант зачерпнул из фляги и вылил в рот. По мере перетекания жидкости в желудок предчувствие наслаждения на лице сержанта плавно перешло в горькое разочарование.
- Ты что это? - обиделся он на женщину и зачерпнул из второй фляги с тем же результа-том. Сержант шкурой чувствовал какой-то подвох, но не мог распознать его по причине врож-денной инертности мышления.
- Вы, - обратился сержант к понятым. - Ну-ка, попробуйте! Может, у меня со вкусом чего не того?
Вкус - штука такая, подумала женщина. Он или есть, или его нет вовсе.
Понятые кинулись к флягам, жадно проглотили и тоже обиделись.
- Ну? - с надеждой спросил сержант.
- Вода, - прошипели понятые.
Сержант задумался, но быстро устал с непривычки.
- Ладно, черт с тобой. Ты только объясни власти, за каким дьяволом тебе эта вода во флягах?
Удар был нанесен неожиданно и коварно. Женщина поняла, что гибнет на корню, как урожай бананов в Заполярье. А и действительно - за каким? Если сказать что воды часто не бывает, так нет же - не советская власть. Дом обеспечивает потребности четко. Да и почему - в комнате?
- Э-э, - тянет время вдова.
- Ну-ну, - поторопил сержант и посмотрел на часы.
В этот миг на женщину снизошло вдохновение. Вдохновение напоминало удар молнии.
- Вы уж меня простите, - молвила вдова смущенно, - я, конечно, понимаю... Это все это... Ежели бы оно все и ничего, то тогда бы оно, так сказать, и соответственно. А ежели оно так, как, вроде, и ни к чему, то тогда уж оно и конечно...
Сержант зарычал. Женщина заторопилась:
- Это все, так сказать, предрассудки и религиозная пропаганда...
Сержант посмотрел на часы, как на врага.
Вдова поняла и выпалила:
- Да вот только, так сказать, бабки говорили, что воду, которой мужа обмывала, сорок дней выливать нельзя...
Понятые булькнули. Сержант трагически сглотнул, переваривая смысл услышанного. Последовавшую за этим пантомиму авторы описывать не берутся. Пейзаж безнадежно испорчен.

Конец вставной новеллы

А тем временем в параллельном мире большую проблему для врачей, физиков и соседей по палате создал параллельный же Семен Дюймовочка, находящийся в больнице с диагнозом: "дискретная кома, перемежающаяся выделительной лихорадкой. Аннигиляционно-фекальный синдром".
Четвертый год он выделял, не поглощая. Феномен объяснению не поддавался, ибо даже ультразвуковое исследование и тотальная томография не смогли определить, что каналом нуль-перехода пищи из желудка Семена-один в тонкий кишечник Семена-два служила обще-дюймовочкина двенадцатиперстная кишка.
Дополнительной проблемой стало то, что параллельный мир, в сущности, был парал-лельным антимиром. Поэтому выделения Дюймовочки-два немедленно аннигилировали, нанося немыслимый ущерб всем, кроме него самого. Антимир стоял на грани ядерной катастрофы. Именитейшие ученые Дома-два устроили отчаянный мозговой штурм и изобрели специализированное судно с магнитной ловушкой для антиматерии. Судно вмонтировали в стационарный ядерный реактор, занявший все помещение больницы, а к Дюймовочке приставили двух дюжих санитаров, вменив им в обязанность смотреть во все глаза и при первых же признаках нападения нести Дюймовочку на судно. Санитары старались. Они понимали, что: 1) следующими жертвами аннигиляционно-фекального синдрома станут именно они; 2) ко Второму Мировому потопу им не хватает только ядерной зимы.


ГЛАВА ШЕСТАЯ,
в которой Киса Титтикаккенен покупает ромашки,
а авторы имеют моральное право

- Что нам - проблемы антимира? - устало вопросит какой-нибудь нетерпеливый читатель у коллектива авторов. И сам же ответит: - Ничто. Давай дальше про Дюймовочку!
- И впрямь - ничто! - удивится коллектив авторов и похлопает читателю в ладушки. - Ан-тичерт с ним, с антимиром! Даешь, чего надо!
И не даст, ехидно хихикая, потому что любит он (коллектив) поизгаляться над человеческим любопытством, подержать внимание подольше, точно талантливую паузу в таком же спек-такле - часа на полтора-два - прямо пропорционально размеру таланта; зато потом... Потом не мир рухнет и не гром грянет, а выйдет на авансцену гений с большой буквы "Г", приосанясь горделиво, бросит в зал свое знаменитое и непреходящее: "Кушать подано!", и заплачут зрители от восторга и умиления, и покинут зал в поисках буфета, поверив гению на слово.
Кстати, если уж мы упомянули о театре, который, без сомнения, является одним из равно-правных слагаемых культуры, то уж никак нам не обойти стороной музыку, а с ней и танец.
Кетсалькоатль Титтикаккенен третьи сутки угрюмо стоял у дверей Домового Мюзик-холла под сломанными часами, поджидая любимую женщину, работающую в этом заведении балериной, и сильно (даже для невозмутимого Кисы) опаздывающую на свидание. Время от времени он бросал взгляд на циферблат. На вторые сутки часы покраснели от удовольствия и ко-кетливо пошли. Поразмыслив, Киса хмыкнул, положил букет увядших ромашек к подножию их постамента и отправился за угол к ближайшему цветочному киоску.
Вернувшись через несколько минут с новым букетом, Киса обнаружил, что любимая жен-щина с трагически-оскорбленным видом уже стоит на условленном месте и выразительно посматривает на циферблат часов, раздраженно постукивая по пыльному асфальту каблучком сверкающей туфельки, венчающей (или - наоборот?) стройную ножку танцовщицы. Извинения с ромашками были приняты, Кису амнистировали и пригласили в гости. Пара удалилась со сцены, воркуя.
И теперь, в отсутствие персонажей, авторы поставили перед собой знаменитые вопросы "что делать?" и "кто виноват?". А что делать? Они, авторы, имеют полное моральное право довести до сведения читателя, что в затянувшемся ожидании, явившемся причиной последующего опоздания Кисы, не виноват никто. Обстоятельства-с, господа-с.
А было вот что. Министерство окультуривания приняло некое постановление, гласившее, что деятели культуры, проживающие в центральных районах Дома, обязаны нести свет цивили-зации в периферийные комнаты и на чердак, где оная цивилизация отсутствует напрочь во всех проявлениях, вплоть до шаманского камлания и возношения молитв коммунальным богам горячей воды и канализации. Носителям цивилизации сим постановлением вменялось в обязанность заменить унитазы и бойлеры своим искусством, то бишь по причине нехватки хлеба перевыполнить план по зрелищам. В добровольно-принудительном порядке создавались бригады артистов, состоящие обычно из чтеца-декламатора, баяниста, певички патриотических песен и нескольких танцовщиц на закуску. Бригада вывозилась на съедение автобусами и лифтом. Полуторачасовое выступление тоскующих артистов из метрополии завершалось зажигательными танцами до упаду под магнитофон.
Скука в деревне, говорил поэт, и тянутся пашни от подоконника до горизонта. Именно так и выглядел пейзаж, в который по воле Минокульта попала подружка Кисы.
Деревня Малые Петюки Кырловского района находилась в одной из окраинных пахотных комнат Дома. Взрослое население деревни круглогодично занималось промышленным производством и потреблением подсолнечника, ссыпая лузгу в терриконы за околицей, а на досуге совершая на них альпинистские набеги. Вершина высочайшего из терриконов, которому могли позавидовать все три великие горы затонувшего старого мира (авторы имеют в виду, конечно, европейский Эверест, тибетскую Джомолунгму и непальскую Сагарматху), была покрыта вечными снегами и гнездами кондоров, расплодившихся в этих местах невероятно. Пищу кондоры добывали на деревенской помойке, оказывая тем самым немалую санитарную услугу благодарным малопетюковцам.
Деревенский клуб представлял собою ярчайший образец творчества служителей музы Госстандарта: зал на сотню посадочных мест, освещение посредством нескольких шестидеся-тиваттных лампочек, типовые щели в дощатой сцене, предназначенные неизвестным архитектором не иначе, как для поголовного обкусывания каблуков с туфель заезжих танцовщиц. Граффити на стенах живописали пасторальную сторону деревенского быта, сообщая зрителю грустную историю о том, каким образом и как полюбила шофера молочница, и что произошло с шофером дальше...
Собак в этом маленьком захолустье было поразительно много, а гостиницы - ни одной, посему баяниста, чтеца-декламатора, певичку и балерин распределили по избам попарно. Ки-синой любимой женщине не повезло: поселиться ей пришлось вместе с Любовью Доходных, примаплясуньей в летах, отличавшейся плебейской манерностью поведения, хриплым голосом и кичливостью по поводу собственной непререкаемой аристократичности.
В злобно предвкушаемую рутину поездки некоторое разнообразие внесло грустное событие, драматическая мелочь, перевернувшая впоследствии жизнь вышеописанной мюзик-холловской примы.
Хорошенько накушавшись наваристых щей из кислой капусты и запив пышные блины чашкой чая с молоком, прима благосклонно кивнула бабульке-хозяйке, грациозно облизнула губы и почесала кончик носа ногтем безымянного пальца правой руки.
- Отдыхайте таперича, - засуетилась старушка, всплескивая руками. (Авторы не могут дать конкретного психологического обоснования этому всплескиванию, но они где-то читали, что все деревенские старушки обязательно должны всплескивать руками и причитать. Для пущего реализму.) - Утро вечера мудренее, а я вам туточки поштелю поштелила, притомилиш, поди, ш дороги-т...
Продемонстрировав великолепное владение диалектом и инстинктивное знание русских народных пословиц и поговорок, бабка, наконец, метнулась в двери, сообщив, что идет в шара-юшку - курям нашыпать.
- Забавная женщина, - прокомментировала поведение хозяйки прима, обращаясь к подружке Кисы. - Темная, неграмотная, но забавная. А кстати, послушай, э... ммм... как тебя?.. Не подскажешь ли ты мне, милочка, где здесь у них располагается туалет? Надеюсь, тебя не шокирует этот вопрос?
- Не шокирует, - ответила любимая женщина Кисы. - Туалет на улице, за домом - через огород.
- Ах, - возмутилась прима, - что же они так! Как же они живут в таких условиях!
Но делать нечего, пришлось переться к удобствам через темный огород.
Прима задержалась в туалете надолго, видно, с непривычки к грубой деревенской пище. Да хоть бы и совсем не приходила, думала кисина подружка, спокойней было бы... Минут через двадцать вернулась бабка, пошурудила горшками в печке, смела со стола крошки, щуря подслеповатые глаза, села и задумалась. Потом обеспокоенно спросила:
- А где-от эта ваша?.. - и сотворила в воздухе некий пасс, долженствующий, по-видимому, означать Любовь Доходных в бабкином представлении.
- В туалет пошла, - объяснила любимая женщина Кисы.
- Охохонюшки мне, - запричитала старушка и всплеснула руками, - как-от я ж вам шкажать жабыла! Я намедни в туалете наштил шняла - прошушить на шолнушке хотела...
Расстроенная бабка и давящаяся от смеха любимая женщина Кисы, прихватив фонарик и веревку, опрометью бросились к туалету.
Зрелище было незабываемое: в тусклом луче электричества открылось им потрясенное бледное лицо Любови Доходных. Но и только, ибо все остальное скрывала дурно пахнущая жижа. Несгибаемая жрица Терпсихоры стояла с гордо поднятой головой и молча плакала чистыми благородными слезами.
Ее вытащили, отмыли хозяйственным мылом в железной бочке с нагревшейся за день до-ждевой водой и уложили на растопленную печку отогреваться, полив предварительно тройным одеколоном, приберегавшимся бабкой для особо торжественных случаев.
На этом бы и закончиться делу малой, так сказать, кровью, но через некоторое время, когда бабулька вышла в другую комнату послушать радиопередачу о народном фольклоре, прима дрожащим голосом позвала коллегу. Выяснилось, что как всякий нормальный интеллигентный человек, она, не обнажив нижней половины тела, не могла отправить естественные надобности - даже стоя в этих самых надобностях по горло, а посему - безумно хочет в туалет, но опасается новых эксцессов и просит ее сопроводить. Любимая женщина Кисы предложила компромиссное решение: не идти снова через темный огород, а спуститься с крылечка и присесть рядом - все равно никто не увидит. Выяснив, а приняты ли в деревне подобные вещи и получив утвердительный ответ, прима покорно слезла с печки и удалилась в ночь.
Самым грустным в этой истории было то, что именно в этот момент хозяйка ощутила в своей комнате густое амбре, источаемое застоявшимся за день помойным ведром. Рассудивши, что даже ей, привычной, запах этот мешает жить, а уж приезжим артисткам - так и подавно, заботливая старушка торопливо подхватила ведро, выскочила на крыльцо и выплеснула содержимое в темноту.
Темнота обрела голос и откликнулась хриплым нечеловеческим воем...
Отпустим же занавес милосердия над последующими событиями.
Авторы вспоминают, что аналогичный случай произошел однажды в чешских Будейовицах. Читайте у Гашека.



Окончание следует.

Сохранилось до нынешних времён тут