Entry tags:
Гноев ковчег. 2.
Продолжение. Первая часть тут
Андрей Ширяев![[profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
avsh,
Виктор Яковлев
ГЛАВА ВТОРАЯ,
в которой является куча водорослей,
а авторы добавляют
- Котику, бачь, куча! - на крыльце появились две примечательные фигуры, достойные всестороннего рассмотрения.
Говорившая принадлежала пьяному в трезубец Опанасу Кишмиренке, маленькому и носатому представителю андерграунда из веселого города Жмеринки. Одет он был в алые шелковые шаровары невообразимой красоты, подозрительно заляпанные в некоторых местах и слегка непомятые. Торс, поросший курчавыми волосами, мог бы сделать честь любому питекантропу, если бы не предательски выпирающие из-под кожи ребра. Через всю спину пролегала монументально татуированная надпись "CANNIBAL CORPSE", вызывающая ассоциацию с "Книгой о вкусной и здоровой пище". Почти сразу от шеи у Опанаса росли две тонкие руки в шипастых кожаных браслетах. Из браслетов торчали цыпковатые синие пальцы, привычно сложенные в символическую "козу". Впрочем, иногда пальцы сжимались в кулак, а средний - оттопыривался нервно, но это были уже такие мелкие и инстинктивные движения, что опанасов мозг их не контролировал и вряд ли осознавал. Кроме того, Кишмиренко был бос и лыс, причем первое практиковалось им принципиально, а последнее - непринципиально, но практиковалось.
- Г-хде ку... куща? - попыталась сфокусироваться вторая фигура, тяжко нависая над бле-стящей лысиной Опанаса и не видя в оной ничего, за исключением собственного отражения.
Более трезвому коллективу авторов пришлось напряженно всматриваться в расплывчатое пятно на металлической макушке, чтобы разглядеть, наконец, в пятне милейшего человека, финна ацтекского происхождения Кетсалькоатля Титтикаккенена, коего друзья и близкие родственники называли для пущей краткости Кисой.
Киса Титтикаккенен был колоритен и комфортабелен, как "Титаник". Различие состояло лишь в том, что при столкновении Кисы с айсбергом получил пробоину и затонул айсберг, а Киса - по величию души и северному своему характеру - благородно не заметил прискорбной неловкости матушки-природы. Он любил людей и люди отвечали ему взаимностью.
Вокруг орлиных черт круглого красного лица его вились совершенно белые волосы, незаметно переползая со скальпа на подбородок и ниже. Титтикаккенен, человек солидный, не признавал новомодных веяний и всегда ходил в строгом черном фраке с брусничной искрой, отутюженных брюках и белоснежной сорочке с жестким воротничком. И пусть стыдно будет читателю, который задержит внимание на том, что именно сейчас фрак надет наизнанку, а одна из фалд тщательно и аккуратно заправлена в брюки.
Комфортабельность же заключалась в его высоте, ширине, интеллектуальной глубине и необъятности жилетки, в которую не плакался только самый ленивый. Женщины чувствовали в нем надежность и скрытое семейное счастье, а потому старались прислониться к устойчивому финну по возможности плотнее. Но страждущих на единицу массы даже такого большого тела всегда оказывалось слишком много, так что Киса продолжал оставаться общественным и неприлично (с точки зрения женской), прекрасно (с точки зрения мужской) холостым.
- Шо? - уточнил Опанас.
- Где куча? - совершенно трезвым голосом произнес Кетсалькоатль, собрав остатки индейского характера предков в розовый финский кулак.
- А ось туточки, - Опанас занес ногу и, балансируя широко растопыренными крыльями, прицельно пнул груду водорослей. Но промахнулся, силы оставили его в покое и он рухнул всем телом на означенную кучу.
Семену Дюймовочке произошедшее удовольствия не доставило и, заорав несвязное, он заворочался, отгоняя слишком реальный и слишком назойливый кошмар.
Кишмиренко вскочил и резво спрятался за надежного Титтикаккенена. Однако же: выставил голову, покрутил ею туда-сюда и, глядя снизу вверх на Кисину грудь, пискнул:
- Ты чул? Воно ще говорыть.
- К-хто?
- Воно, - Опанас боязливо протянул загнутый желтый ноготь в сторону водорослей и немедленно отдернул, ибо куча грозно щелкнула зубами.
- Вона, - педантично поправил Титтикаккенен, присел около и принялся ощупывать Семена, невзирая на слабые протесты последнего.
Дюймовочке ситуация не нравилась все больше; изловчившись, он вяло лягнул Кису в бок, ушиб ногу и потерял последнее сознание. Часть водорослей сползла, обнажая.
- Живой труп утопленника, - констатировал потрясенный Опанас, неосознанно выпучивая глаза.
Следует отметить, что в минуты сильного душевного волнения Кишмиренко терял самостийный акцент и не только на ридной мове, но и на родном русском языке лыка не вязал. Потрясение, усугубленное изрядной дозой горилки, настоянной на свинячьих шкварках, дало рекордный результат. После недолгой битвы с левым полушарием собственной центральной нервной системы Опанаса заклинило и на все дальнейшие сентенции Титтикаккенена, проясняющего для себя ситуацию, он отвечал четко, но однообразно:
- Гы...
Авторам кажется бессмысленным приводить здесь этот несостоявшийся диалог, скорее - монолог Кисы Титтикаккенена; и не столько бессмысленным, сколько неэтичным - принимая во внимание бедные головы школьников, которым пришлось бы заучивать сей монолог на уроках литературы - наизусть!
Добавим только, что Дюймовочка был заброшен за Титтикаккененову спину, как мокрый мешок с летучей рыбой, и внесен в Дом.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой соседи кормят, а авторы не будут
Снаружи больничный корпус был плотно выложен кафелем кремового цвета и походил на вывернутый туалет.
Вокруг корпуса компактно размещался пейзаж, вылизанный озеленителями и освещен-ный безразмерными лампами дневного света. Лампы свисали с невидимого потолка комнаты, отведенной Домом под больницу и ее окрестности. Днем в окна Дома светило солнце, но лампы продолжали гореть.
У главного входа в реанимационное отделение, над жестяной дверью которого мы видим лозунг "Кадры решают все!" (обшарпанные кадры в мини-юбках, слоняющиеся тут же рядом, не без основания принимали сентенцию на свой счет), на облупившейся скамейке сидел сопливый мальчик и увлеченно расковыривал зазубренным ланцетом хрустящего майского жука. Жуку было все равно: последние три года он влачил жалкое существование экспоната в драгоценной коллекции мальчикова папочки, которого мальчик называл "либерфатером", выделяя кавычки интонационно.
Обитатели Дома относились к либерфатеру с пиететом, соответствующим должности главного врача больницы, и величали его либо профессором, либо просто по фамилии - "доктор Разжиженмозген".
Отвлечемся ненадолго, дабы не оставлять незавершенной сюжетную линию, связанную с возникновением на страницах повествования Разжиженмозгена-младшего. Сей мальчик жил недолго и несчастливо, а прославился тем, что как-то под Новый год проник в биохимическую лабораторию либерфатеровой больницы и нарезался там сухого спирта до тараканьего визга. Затем, изгадив стены и потолок лаборатории рукотворными непристойностями, мальчик бойко пополз через прозекторскую в актовый зал, где стояла большая новогодняя елка, на которой он, охваченный мстительным восторгом, и повесился.
Имевшие видеть эту картину были поражены таинственной стороной дела: юный Разжи-женмозген висел под самым потолком и при этом умудрился по дороге не сломать веток и не расколотить игрушек. Отдавая должное своеобразному и уникальному в своем роде мастерству покойного, труп снимать не стали; тем более, что он удачно вписался в елку и в общее приподнятое настроение; а издали распухшее тело напоминало плюшевого медвежонка, и детишки, водившие вокруг загубленного дерева хороводы, довольны были неописуемо. Аминь.
Семен Дюймовочка жил, сам того не понимая. Он жил в больничной палате под неусыпным наблюдением доктора Разжиженмозгена уже четвертый год. В его больничной карте педантично неразборчивым почерком значился диагноз "Дискретная кома, перемежающаяся пищеварительной лихорадкой". Последняя часть диагноза обозначала, что время от времени (каждые три-четыре часа) Семен выходил из комы и визгливо требовал чего-нибудь пожрать, не забывая при этом уточнить - чего именно; а потом лихорадочно дезавуировал принесенный сестрой или добросердечным соседом по палате съестной продукт, в принципе не осознавая совершаемых действий; и вновь погружался в кому, довольно и сыто икнув напоследок.
Кормящие соседи вовсе не были столь добры и сердечны, как это может показаться наив-ному читателю, и самаритянством своим преследовали некую тайную и корыстную цель.
Авторы могли бы продолжить интриганские происки, играя на самых любопытных струнах читателей, происки, воистину достойные империализма, но не будут. Карты на стол, господа!
Кстати, о соседях.
Под номерами Один и Два в палате проходили братья-неразлучники, сиамские близнецы, в происхождении которых расисты-авторы (ку-клукс-клановского крутого замеса и пошиба) сомневаются - то ли они венгры, то ли чехи, то ли и то, и другое одновременно. Звали братьев Мацал Кошек и Коцал Машек. Впрочем, Мацал иногда под большим секретом сообщал, что приходится Коцалу никем иным, как единоутробным отцом, вызывая у слушателей легкую оторопь и побледнение конечностей с последующим ступором. Кошек появился на свет альбиносом и ловко этим пользовался, пугая по ночам медперсонал красными глазами, жутко горящими во тьме.
Номер Три - полубезумный маршал всех родов войск Индустриал Аманыч Мормыш-улы, однажды выбросившийся из окна второго этажа с паническим криком "Новые русские идут!", но чудом зацепившийся за карниз брючным ремнем. Ремень лопнул, а сто пятьдесят испуганных военных килограммов увезли в больницу.
В палате Мормыш-улу не любили за солдафонство и такие же причуды. Каждую неделю в три часа сорок две минуты пополуночи в него вселялся боевой дух и командовал "Газы!". Хуже всех приходилось братьям Машекам (или Кошекам?), которых маршал сначала пытался отправить с пакетами срочных донесений в совершенно разные стороны, потом объявлял по два наряда вне очереди за неисполнение приказа, а по окончании атаки строил по росту навытяжку и долго распекал за нерадивость. Брызгая слюной и скрипя голыми синими деснами.
Речи свои Аманыч импровизировал применительно к каждому конкретному случаю, но пару фрагментов авторы все же запомнили. Некоторые лингвистические обороты в печатном тексте нам пришлось заменить точками по причине непечатности указанных оборотов. Но так как фантазия маршала не отличается размахом и полетом, то умудренный читатель в состоянии восстановить status quo, имея в виду, что каждая точка эквивалентна одной букве русского алфавита. Просьба не обращать внимания на одиночные точки в конце предложений (то есть там, где после точки стоит заглавная буква). Это действительно знаки препинания и ничего более. Кроме того, читателю могут встретиться точки, стоящие под вертикальной палочкой или крючочком. Это тоже знаки - восклицательный и вопросительный соответственно.
Прямая речь:
- Вы, .. вашу мать! Развели здесь на ... антисанитарный порядок, плюнуть некуды! Смирр-на, ублюдки! Я тут, ...... в рот, провел внеплановую проверку по вашим тумбочкам! Ма-алчать! И знаете, что я там, к ...... матери, обнаружил?! А?! ... в ..... ........!!! Там столько дерьма, что у меня даже в голове не умещается!
Еще одна прямая речь:
- .. ..... ...!!?
И напоследок:
- Какая это в ..... подготовка к боевым занятиям?! А! Малчать!!! Я кому вам говорю - мо-чить маски против газов к ...... матери в подручной жидкости! А вы что?! Это уже не халатность (идет описание интимных отношений маршала с родственниками распекаемых, проясняющее наконец-то тайну происхождения близнецов) это уже преступность! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Лечь! Смиррна! Встать! И кто вас таких ......... в армию пускает?! В армии и без вас таких навалом! Разговорчики! ......! Кто за вас Родину защищать будет? А? Я, что ли? Да на ... она мне нужна!
В свободное от боевого духа время Аманыч был довольно безвредным старичком, этаким добродушным стариканом, и любил вышивать крестиком на рушниках положения "Устава караульной службы".
Под номером Четыре шел Семен Дюймовочка; описание см. выше.
Итак: о цели, которую преследовали соседи Дюймовочки, кормя оного пищей. Дело в том, что у человеческого организма есть одна важная особенность: кроме функции поглощения продуктов присутствует и функция выделения их же - побывавшими в употреблении. У Семена эта последняя функция уже три с лишним года отсутствовала напрочь. Естественно любопытство соседей, упорно ждущих разрешения ситуации (маршал выразился по этому поводу лаконично: "Эта мина должна рвануть!") и всемерно содействующих приближению времени "Ч".
По мнению всеведущих авторов - большая глупость со стороны соседей, но все-таки стимулирующая кармически полезные деяния.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой Дюймовочка целуется, а авторы
забывают упомянуть
Перед дверью морга сидел симпатичный рыжий котенок и намывал лапкой гостей. Котенок скучал.
Семен Дюймовочка с жаром ответил на чей-то поцелуй и открыл глаза. Рядом никого не было (за исключением уже известного читателям животного, вряд ли умеющего целоваться взасос. Авторы забыли упомянуть, что дверь в морг выходила прямо из палаты Семена. Впрочем, больница была спланирована так, что напрямую с покойницкой сообщались и все остальные палаты).
Семен подумал и сообщил в пространство:
- Рыжие кошки в доме приносят счастье!
Котенок обиженно зашипел на возмутителя спокойствия и вознамерился было повернуть-ся к Дюймовочке спиной, демонстрируя тем самым высшую степень презрения, но в последний момент вспомнил, что намывание гостей из морга кончается печально - на классическом примере кошки Жучки, съеденной заживо намытым по оплошности трупом веселого маньяка Фрица. С тех пор Фриц обитал в подвале Дома и пробавлялся налетами на группки выпивающих истопников. Истопники отделывались тяжелыми психическими травмами, полученными в процессе наблюдения за тем, как вся их алкогольная наличность исчезает в широко разинутой волосатой пасти покойника. Если учесть, что голову Фриц обычно носил подмышкой, то несложно сообразить, почему Уголовный кодекс квалифицирует деяния подобного рода как групповое изнасилование в особо зверских размерах.
Так что котенок не рискнул.
Причиной чудесного исцеления спящей Дюймовочки послужил небезызвестный в узком кругу читателей сего повествования Опанас Кишмиренко, натура увлекающаяся и страстная.
Об увлечениях и страстях Опанаса стоит рассказать отдельно. Происходили они на фоне пламенной любви к металлическому року. В интервью с Опанасом юркий представитель местной желтой прессы задал вопрос:
- Господин Кишмиренко, скажите, пожалуйста, что вы предпочитаете слушать за утрен-ней чашкой кофе и нравится ли вам поп-музыка?
Ответ прозвучал на возмущенной смеси украинского и почему-то польского:
- Трошэчки "трэш", трошэчки "дэт"... А те хамски притопталки не слухам! Лажа.
- Господин Кишмиренко жаргонизм "лажа" вы относите, видимо, к поп-культуре?
- Так ото ж!
- Спасибо.
На этот злобный корреспондентский выпад Опанас ответил профессионально сложенной "козой" и агрессивным дискантом проорал куплет из "Массакры".
Страсти захлестывали Кишмиренку до такой степени, что он, дабы соответствовать сво-ему внутреннему состоянию официально, частенько забегал в ЗАГС восьмого этажа и менял фамилию. В ЗАГСе давно плюнули на настырного и выдали ему кучу чистых бланков с отметками о прописке и регистрации брака. В моменты наивысшего подъема самостийных тенденций организма Опанас носил фамилию Хамно и повязывал макушку сыне-жовтым платком. В период ретроспективного увлечения хард-роком он принял отражающую, хоть и несколько неблагозвучную фамилию Хардроченко, и гордо не замечал циничного смеха некоторых пошляков.
И так далее.
На вопрос дотошного репортера о том, почему бы ему не сменить и имя, Кишмиренко пожал заострившимися от обиды плечами и ответствовал:
- Опанас - это звучит круто.
Но искра журналистского вдохновения упала на подготовленную почву, и в кришнаитский период Опанас решил стать Остапом. Теперь в его паспорте значилось - Вибхутти Остап Вишну.
Кришнаиты поразили воображение Опанаса роскошными апельсиновыми одеяниями и убритыми до баклажаньей синевы черепами. Через полчаса душевного общения новообращенный Кишмиренко самозабвенно распевал "Харе Крышна... харе Рамо...", размахивая в воздухе костлявой "козой".
Переступив через порог квартиры, Опанас сложил ладони перед лицом лодочкой и со словами "Мир вам!" отвесил поклон обалдевшей жене, которая тут же, на всякий случай, затолкала детей в дальнюю комнату от греха подальше. Детям было приказано запереться на швабру и сидеть тихо.
Ситуация требовала прояснения, и жена задала наводящий вопрос:
- Жрать будешь?
- Шо снидать будемо? - спросил Опанас тревожно.
- Шо-шо... Котлеты с кулешом.
- Ни. То - грех.
- Шо - грех? - ошеломилась жена.
- Снидать трупы мертвяков - грех, - настойчиво увещевал Опанас.
- Какие трупы?
- Трупы котлет.
- Совсем чокнулся, - горько констатировала темная супруга.
- Ни. Розумиешь: котлеты, коровы, лёхи• , птыци, сало - то е трупы.
- Ну, - сказала жена, - кому трупы, тот и пусть дохнет с голодухи.
Некоторая логика в словах супруги присутствовала.
- Люба моя, - ласково улыбнулся Опанас, - кажи: харе Крышна...
- Зачем?
- Кажи.
- Ну, харе крышка.
- Крышна.
- Крышна.
- Ще кажи.
- Харе крышна.
- Чуешь?
- Шо чую?
- Шо мьяса исты не треба.
- Дурак ты, Опанас, - плюнула супруга.
Опанас махнул рукой и добыл из кармана шаровар новенькую пачку плохой вермишели.
- Вот тебе макароны. Вари.
Жена брезгливо взяла пачку, повертела ее перед глазами и заявила:
- Это - сам жрать будешь. А я - трупы.
Но на кухне домовитость характера взяла верх и новая пачка исчезла в недрах продуктового шкафа. Для Опанаса были сварены остатки более качественной яичной вермишели и демонстративно вывалены на тарелку без всяких приправ и добавок.
Опанас ковырнул вилкой и попросил растительного масла. Жена выдала масло и продолжила наблюдение. Грустный и сумасшедший муж медленно пережевывал несоленое тесто. Время амнистии для детей еще не пришло.
Когда вермишель была почти съедена, в сердце Опанаса зашевелились мрачные подозрения. Он осведомился, та ли это лапша, какую он принес. Жена ответила, что, вот еще, будет она портить новую пачку, когда старая недоеденная стояла. Опанас, полный тяжелых предчувствий, спросил о том, какая такая - старая.
- Обычная, - ответила жена.
- Покажи пачку, - потребовал Опанас.
Было в его голосе нечто такое, отчего супруга безропотно прошествовала к мусорному ведру и, порывшись, извлекла из недр емкости смятую упаковку на которой огромными буквами значилась предательская надпись "ЯИЧНАЯ".
Как всякий порядочный кришнаит, Опанас не смог вынести такого жестокого надругательства над своими убеждениями. Издавши страшный утробный звук, он зажал руками рот и ринулся в туалет.
----
• Лёха (укр., диал.) - свинья. Авторы предполагают, что всенародная песня “Ой, лёха, лёха, мне без тебя так плохо!..” является не чем иным как песней протеста, песней-жалобой на безотрадную и голодную его (всенарода) долюшку.
Сохранилось до нынешних времён тут
Андрей Ширяев
avsh,Виктор Яковлев
ГЛАВА ВТОРАЯ,
в которой является куча водорослей,
а авторы добавляют
- Котику, бачь, куча! - на крыльце появились две примечательные фигуры, достойные всестороннего рассмотрения.
Говорившая принадлежала пьяному в трезубец Опанасу Кишмиренке, маленькому и носатому представителю андерграунда из веселого города Жмеринки. Одет он был в алые шелковые шаровары невообразимой красоты, подозрительно заляпанные в некоторых местах и слегка непомятые. Торс, поросший курчавыми волосами, мог бы сделать честь любому питекантропу, если бы не предательски выпирающие из-под кожи ребра. Через всю спину пролегала монументально татуированная надпись "CANNIBAL CORPSE", вызывающая ассоциацию с "Книгой о вкусной и здоровой пище". Почти сразу от шеи у Опанаса росли две тонкие руки в шипастых кожаных браслетах. Из браслетов торчали цыпковатые синие пальцы, привычно сложенные в символическую "козу". Впрочем, иногда пальцы сжимались в кулак, а средний - оттопыривался нервно, но это были уже такие мелкие и инстинктивные движения, что опанасов мозг их не контролировал и вряд ли осознавал. Кроме того, Кишмиренко был бос и лыс, причем первое практиковалось им принципиально, а последнее - непринципиально, но практиковалось.
- Г-хде ку... куща? - попыталась сфокусироваться вторая фигура, тяжко нависая над бле-стящей лысиной Опанаса и не видя в оной ничего, за исключением собственного отражения.
Более трезвому коллективу авторов пришлось напряженно всматриваться в расплывчатое пятно на металлической макушке, чтобы разглядеть, наконец, в пятне милейшего человека, финна ацтекского происхождения Кетсалькоатля Титтикаккенена, коего друзья и близкие родственники называли для пущей краткости Кисой.
Киса Титтикаккенен был колоритен и комфортабелен, как "Титаник". Различие состояло лишь в том, что при столкновении Кисы с айсбергом получил пробоину и затонул айсберг, а Киса - по величию души и северному своему характеру - благородно не заметил прискорбной неловкости матушки-природы. Он любил людей и люди отвечали ему взаимностью.
Вокруг орлиных черт круглого красного лица его вились совершенно белые волосы, незаметно переползая со скальпа на подбородок и ниже. Титтикаккенен, человек солидный, не признавал новомодных веяний и всегда ходил в строгом черном фраке с брусничной искрой, отутюженных брюках и белоснежной сорочке с жестким воротничком. И пусть стыдно будет читателю, который задержит внимание на том, что именно сейчас фрак надет наизнанку, а одна из фалд тщательно и аккуратно заправлена в брюки.
Комфортабельность же заключалась в его высоте, ширине, интеллектуальной глубине и необъятности жилетки, в которую не плакался только самый ленивый. Женщины чувствовали в нем надежность и скрытое семейное счастье, а потому старались прислониться к устойчивому финну по возможности плотнее. Но страждущих на единицу массы даже такого большого тела всегда оказывалось слишком много, так что Киса продолжал оставаться общественным и неприлично (с точки зрения женской), прекрасно (с точки зрения мужской) холостым.
- Шо? - уточнил Опанас.
- Где куча? - совершенно трезвым голосом произнес Кетсалькоатль, собрав остатки индейского характера предков в розовый финский кулак.
- А ось туточки, - Опанас занес ногу и, балансируя широко растопыренными крыльями, прицельно пнул груду водорослей. Но промахнулся, силы оставили его в покое и он рухнул всем телом на означенную кучу.
Семену Дюймовочке произошедшее удовольствия не доставило и, заорав несвязное, он заворочался, отгоняя слишком реальный и слишком назойливый кошмар.
Кишмиренко вскочил и резво спрятался за надежного Титтикаккенена. Однако же: выставил голову, покрутил ею туда-сюда и, глядя снизу вверх на Кисину грудь, пискнул:
- Ты чул? Воно ще говорыть.
- К-хто?
- Воно, - Опанас боязливо протянул загнутый желтый ноготь в сторону водорослей и немедленно отдернул, ибо куча грозно щелкнула зубами.
- Вона, - педантично поправил Титтикаккенен, присел около и принялся ощупывать Семена, невзирая на слабые протесты последнего.
Дюймовочке ситуация не нравилась все больше; изловчившись, он вяло лягнул Кису в бок, ушиб ногу и потерял последнее сознание. Часть водорослей сползла, обнажая.
- Живой труп утопленника, - констатировал потрясенный Опанас, неосознанно выпучивая глаза.
Следует отметить, что в минуты сильного душевного волнения Кишмиренко терял самостийный акцент и не только на ридной мове, но и на родном русском языке лыка не вязал. Потрясение, усугубленное изрядной дозой горилки, настоянной на свинячьих шкварках, дало рекордный результат. После недолгой битвы с левым полушарием собственной центральной нервной системы Опанаса заклинило и на все дальнейшие сентенции Титтикаккенена, проясняющего для себя ситуацию, он отвечал четко, но однообразно:
- Гы...
Авторам кажется бессмысленным приводить здесь этот несостоявшийся диалог, скорее - монолог Кисы Титтикаккенена; и не столько бессмысленным, сколько неэтичным - принимая во внимание бедные головы школьников, которым пришлось бы заучивать сей монолог на уроках литературы - наизусть!
Добавим только, что Дюймовочка был заброшен за Титтикаккененову спину, как мокрый мешок с летучей рыбой, и внесен в Дом.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой соседи кормят, а авторы не будут
Снаружи больничный корпус был плотно выложен кафелем кремового цвета и походил на вывернутый туалет.
Вокруг корпуса компактно размещался пейзаж, вылизанный озеленителями и освещен-ный безразмерными лампами дневного света. Лампы свисали с невидимого потолка комнаты, отведенной Домом под больницу и ее окрестности. Днем в окна Дома светило солнце, но лампы продолжали гореть.
У главного входа в реанимационное отделение, над жестяной дверью которого мы видим лозунг "Кадры решают все!" (обшарпанные кадры в мини-юбках, слоняющиеся тут же рядом, не без основания принимали сентенцию на свой счет), на облупившейся скамейке сидел сопливый мальчик и увлеченно расковыривал зазубренным ланцетом хрустящего майского жука. Жуку было все равно: последние три года он влачил жалкое существование экспоната в драгоценной коллекции мальчикова папочки, которого мальчик называл "либерфатером", выделяя кавычки интонационно.
Обитатели Дома относились к либерфатеру с пиететом, соответствующим должности главного врача больницы, и величали его либо профессором, либо просто по фамилии - "доктор Разжиженмозген".
Отвлечемся ненадолго, дабы не оставлять незавершенной сюжетную линию, связанную с возникновением на страницах повествования Разжиженмозгена-младшего. Сей мальчик жил недолго и несчастливо, а прославился тем, что как-то под Новый год проник в биохимическую лабораторию либерфатеровой больницы и нарезался там сухого спирта до тараканьего визга. Затем, изгадив стены и потолок лаборатории рукотворными непристойностями, мальчик бойко пополз через прозекторскую в актовый зал, где стояла большая новогодняя елка, на которой он, охваченный мстительным восторгом, и повесился.
Имевшие видеть эту картину были поражены таинственной стороной дела: юный Разжи-женмозген висел под самым потолком и при этом умудрился по дороге не сломать веток и не расколотить игрушек. Отдавая должное своеобразному и уникальному в своем роде мастерству покойного, труп снимать не стали; тем более, что он удачно вписался в елку и в общее приподнятое настроение; а издали распухшее тело напоминало плюшевого медвежонка, и детишки, водившие вокруг загубленного дерева хороводы, довольны были неописуемо. Аминь.
Семен Дюймовочка жил, сам того не понимая. Он жил в больничной палате под неусыпным наблюдением доктора Разжиженмозгена уже четвертый год. В его больничной карте педантично неразборчивым почерком значился диагноз "Дискретная кома, перемежающаяся пищеварительной лихорадкой". Последняя часть диагноза обозначала, что время от времени (каждые три-четыре часа) Семен выходил из комы и визгливо требовал чего-нибудь пожрать, не забывая при этом уточнить - чего именно; а потом лихорадочно дезавуировал принесенный сестрой или добросердечным соседом по палате съестной продукт, в принципе не осознавая совершаемых действий; и вновь погружался в кому, довольно и сыто икнув напоследок.
Кормящие соседи вовсе не были столь добры и сердечны, как это может показаться наив-ному читателю, и самаритянством своим преследовали некую тайную и корыстную цель.
Авторы могли бы продолжить интриганские происки, играя на самых любопытных струнах читателей, происки, воистину достойные империализма, но не будут. Карты на стол, господа!
Кстати, о соседях.
Под номерами Один и Два в палате проходили братья-неразлучники, сиамские близнецы, в происхождении которых расисты-авторы (ку-клукс-клановского крутого замеса и пошиба) сомневаются - то ли они венгры, то ли чехи, то ли и то, и другое одновременно. Звали братьев Мацал Кошек и Коцал Машек. Впрочем, Мацал иногда под большим секретом сообщал, что приходится Коцалу никем иным, как единоутробным отцом, вызывая у слушателей легкую оторопь и побледнение конечностей с последующим ступором. Кошек появился на свет альбиносом и ловко этим пользовался, пугая по ночам медперсонал красными глазами, жутко горящими во тьме.
Номер Три - полубезумный маршал всех родов войск Индустриал Аманыч Мормыш-улы, однажды выбросившийся из окна второго этажа с паническим криком "Новые русские идут!", но чудом зацепившийся за карниз брючным ремнем. Ремень лопнул, а сто пятьдесят испуганных военных килограммов увезли в больницу.
В палате Мормыш-улу не любили за солдафонство и такие же причуды. Каждую неделю в три часа сорок две минуты пополуночи в него вселялся боевой дух и командовал "Газы!". Хуже всех приходилось братьям Машекам (или Кошекам?), которых маршал сначала пытался отправить с пакетами срочных донесений в совершенно разные стороны, потом объявлял по два наряда вне очереди за неисполнение приказа, а по окончании атаки строил по росту навытяжку и долго распекал за нерадивость. Брызгая слюной и скрипя голыми синими деснами.
Речи свои Аманыч импровизировал применительно к каждому конкретному случаю, но пару фрагментов авторы все же запомнили. Некоторые лингвистические обороты в печатном тексте нам пришлось заменить точками по причине непечатности указанных оборотов. Но так как фантазия маршала не отличается размахом и полетом, то умудренный читатель в состоянии восстановить status quo, имея в виду, что каждая точка эквивалентна одной букве русского алфавита. Просьба не обращать внимания на одиночные точки в конце предложений (то есть там, где после точки стоит заглавная буква). Это действительно знаки препинания и ничего более. Кроме того, читателю могут встретиться точки, стоящие под вертикальной палочкой или крючочком. Это тоже знаки - восклицательный и вопросительный соответственно.
Прямая речь:
- Вы, .. вашу мать! Развели здесь на ... антисанитарный порядок, плюнуть некуды! Смирр-на, ублюдки! Я тут, ...... в рот, провел внеплановую проверку по вашим тумбочкам! Ма-алчать! И знаете, что я там, к ...... матери, обнаружил?! А?! ... в ..... ........!!! Там столько дерьма, что у меня даже в голове не умещается!
Еще одна прямая речь:
- .. ..... ...!!?
И напоследок:
- Какая это в ..... подготовка к боевым занятиям?! А! Малчать!!! Я кому вам говорю - мо-чить маски против газов к ...... матери в подручной жидкости! А вы что?! Это уже не халатность (идет описание интимных отношений маршала с родственниками распекаемых, проясняющее наконец-то тайну происхождения близнецов) это уже преступность! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Лечь! Смиррна! Встать! И кто вас таких ......... в армию пускает?! В армии и без вас таких навалом! Разговорчики! ......! Кто за вас Родину защищать будет? А? Я, что ли? Да на ... она мне нужна!
В свободное от боевого духа время Аманыч был довольно безвредным старичком, этаким добродушным стариканом, и любил вышивать крестиком на рушниках положения "Устава караульной службы".
Под номером Четыре шел Семен Дюймовочка; описание см. выше.
Итак: о цели, которую преследовали соседи Дюймовочки, кормя оного пищей. Дело в том, что у человеческого организма есть одна важная особенность: кроме функции поглощения продуктов присутствует и функция выделения их же - побывавшими в употреблении. У Семена эта последняя функция уже три с лишним года отсутствовала напрочь. Естественно любопытство соседей, упорно ждущих разрешения ситуации (маршал выразился по этому поводу лаконично: "Эта мина должна рвануть!") и всемерно содействующих приближению времени "Ч".
По мнению всеведущих авторов - большая глупость со стороны соседей, но все-таки стимулирующая кармически полезные деяния.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой Дюймовочка целуется, а авторы
забывают упомянуть
Перед дверью морга сидел симпатичный рыжий котенок и намывал лапкой гостей. Котенок скучал.
Семен Дюймовочка с жаром ответил на чей-то поцелуй и открыл глаза. Рядом никого не было (за исключением уже известного читателям животного, вряд ли умеющего целоваться взасос. Авторы забыли упомянуть, что дверь в морг выходила прямо из палаты Семена. Впрочем, больница была спланирована так, что напрямую с покойницкой сообщались и все остальные палаты).
Семен подумал и сообщил в пространство:
- Рыжие кошки в доме приносят счастье!
Котенок обиженно зашипел на возмутителя спокойствия и вознамерился было повернуть-ся к Дюймовочке спиной, демонстрируя тем самым высшую степень презрения, но в последний момент вспомнил, что намывание гостей из морга кончается печально - на классическом примере кошки Жучки, съеденной заживо намытым по оплошности трупом веселого маньяка Фрица. С тех пор Фриц обитал в подвале Дома и пробавлялся налетами на группки выпивающих истопников. Истопники отделывались тяжелыми психическими травмами, полученными в процессе наблюдения за тем, как вся их алкогольная наличность исчезает в широко разинутой волосатой пасти покойника. Если учесть, что голову Фриц обычно носил подмышкой, то несложно сообразить, почему Уголовный кодекс квалифицирует деяния подобного рода как групповое изнасилование в особо зверских размерах.
Так что котенок не рискнул.
Причиной чудесного исцеления спящей Дюймовочки послужил небезызвестный в узком кругу читателей сего повествования Опанас Кишмиренко, натура увлекающаяся и страстная.
Об увлечениях и страстях Опанаса стоит рассказать отдельно. Происходили они на фоне пламенной любви к металлическому року. В интервью с Опанасом юркий представитель местной желтой прессы задал вопрос:
- Господин Кишмиренко, скажите, пожалуйста, что вы предпочитаете слушать за утрен-ней чашкой кофе и нравится ли вам поп-музыка?
Ответ прозвучал на возмущенной смеси украинского и почему-то польского:
- Трошэчки "трэш", трошэчки "дэт"... А те хамски притопталки не слухам! Лажа.
- Господин Кишмиренко жаргонизм "лажа" вы относите, видимо, к поп-культуре?
- Так ото ж!
- Спасибо.
На этот злобный корреспондентский выпад Опанас ответил профессионально сложенной "козой" и агрессивным дискантом проорал куплет из "Массакры".
Страсти захлестывали Кишмиренку до такой степени, что он, дабы соответствовать сво-ему внутреннему состоянию официально, частенько забегал в ЗАГС восьмого этажа и менял фамилию. В ЗАГСе давно плюнули на настырного и выдали ему кучу чистых бланков с отметками о прописке и регистрации брака. В моменты наивысшего подъема самостийных тенденций организма Опанас носил фамилию Хамно и повязывал макушку сыне-жовтым платком. В период ретроспективного увлечения хард-роком он принял отражающую, хоть и несколько неблагозвучную фамилию Хардроченко, и гордо не замечал циничного смеха некоторых пошляков.
И так далее.
На вопрос дотошного репортера о том, почему бы ему не сменить и имя, Кишмиренко пожал заострившимися от обиды плечами и ответствовал:
- Опанас - это звучит круто.
Но искра журналистского вдохновения упала на подготовленную почву, и в кришнаитский период Опанас решил стать Остапом. Теперь в его паспорте значилось - Вибхутти Остап Вишну.
Кришнаиты поразили воображение Опанаса роскошными апельсиновыми одеяниями и убритыми до баклажаньей синевы черепами. Через полчаса душевного общения новообращенный Кишмиренко самозабвенно распевал "Харе Крышна... харе Рамо...", размахивая в воздухе костлявой "козой".
Переступив через порог квартиры, Опанас сложил ладони перед лицом лодочкой и со словами "Мир вам!" отвесил поклон обалдевшей жене, которая тут же, на всякий случай, затолкала детей в дальнюю комнату от греха подальше. Детям было приказано запереться на швабру и сидеть тихо.
Ситуация требовала прояснения, и жена задала наводящий вопрос:
- Жрать будешь?
- Шо снидать будемо? - спросил Опанас тревожно.
- Шо-шо... Котлеты с кулешом.
- Ни. То - грех.
- Шо - грех? - ошеломилась жена.
- Снидать трупы мертвяков - грех, - настойчиво увещевал Опанас.
- Какие трупы?
- Трупы котлет.
- Совсем чокнулся, - горько констатировала темная супруга.
- Ни. Розумиешь: котлеты, коровы, лёхи• , птыци, сало - то е трупы.
- Ну, - сказала жена, - кому трупы, тот и пусть дохнет с голодухи.
Некоторая логика в словах супруги присутствовала.
- Люба моя, - ласково улыбнулся Опанас, - кажи: харе Крышна...
- Зачем?
- Кажи.
- Ну, харе крышка.
- Крышна.
- Крышна.
- Ще кажи.
- Харе крышна.
- Чуешь?
- Шо чую?
- Шо мьяса исты не треба.
- Дурак ты, Опанас, - плюнула супруга.
Опанас махнул рукой и добыл из кармана шаровар новенькую пачку плохой вермишели.
- Вот тебе макароны. Вари.
Жена брезгливо взяла пачку, повертела ее перед глазами и заявила:
- Это - сам жрать будешь. А я - трупы.
Но на кухне домовитость характера взяла верх и новая пачка исчезла в недрах продуктового шкафа. Для Опанаса были сварены остатки более качественной яичной вермишели и демонстративно вывалены на тарелку без всяких приправ и добавок.
Опанас ковырнул вилкой и попросил растительного масла. Жена выдала масло и продолжила наблюдение. Грустный и сумасшедший муж медленно пережевывал несоленое тесто. Время амнистии для детей еще не пришло.
Когда вермишель была почти съедена, в сердце Опанаса зашевелились мрачные подозрения. Он осведомился, та ли это лапша, какую он принес. Жена ответила, что, вот еще, будет она портить новую пачку, когда старая недоеденная стояла. Опанас, полный тяжелых предчувствий, спросил о том, какая такая - старая.
- Обычная, - ответила жена.
- Покажи пачку, - потребовал Опанас.
Было в его голосе нечто такое, отчего супруга безропотно прошествовала к мусорному ведру и, порывшись, извлекла из недр емкости смятую упаковку на которой огромными буквами значилась предательская надпись "ЯИЧНАЯ".
Как всякий порядочный кришнаит, Опанас не смог вынести такого жестокого надругательства над своими убеждениями. Издавши страшный утробный звук, он зажал руками рот и ринулся в туалет.
----
• Лёха (укр., диал.) - свинья. Авторы предполагают, что всенародная песня “Ой, лёха, лёха, мне без тебя так плохо!..” является не чем иным как песней протеста, песней-жалобой на безотрадную и голодную его (всенарода) долюшку.
Сохранилось до нынешних времён тут