cegob: bahchanyan (Default)
Случилось это всё, дорогие друзья, давным-давно. Когда не было никакого интернета, и даже ФИДО не было, и только стояла в лаборатории, где я тогда трудился, новенькая IBM PC AT с винчестером аж на 30 мегабайт, осторожно намекая на наличие отдельных успехов у зарубежной науки и техники.

Это не настоящая рукопись. Настоящая, конечно, не сохранилась.
А это уже из чистовой тетрадки.

Всё это возникло в голове совершенно внезапно, в троллейбусе маршрута 17 не то 34, за время, пока он шёл от Мосфильма до Киевской, а в рабочий полдень записано на какой-то бумажке.

Вечером того же или следующего дня я поехал к Юре Журавлёву, там были Муратовы, две Марины и кто-то ещё, человек семь, и они выслушали меня, и забрали листок, и больше я его не видел.

Юбиляр до сих пор жив и прилично себя чувствует. Во многом благодаря тому, что о нём не забывают. Видимо, он честно трудился все эти годы.


cegob: bahchanyan (Default)
За тридевять и семь, в покое долгожданном,
каштановом раю, спасительной тени,
казалось бы - торгуй поддельным Мандельштамом,
каденции прохладные тяни,

но всё перевернёт страница, на которой -
оставленную чёрную фату
увидишь, и душа, лишённая опоры,
сорвётся в темноту.

Листы развороши. Вели молчать оркестру.
В тумане ртутном медленно истлей.

Нет чувства тяжелей любви к пустому месту,
растерянней и злей.
cegob: bahchanyan (Default)
За чашкой (лучше бы со льдом,
но нет - дымящегося) чая
разглядывать фотоальбом,
черты родные привечая,
пытаясь исподволь сверять
людей на снимках - с той, что рядом:
ладонь с ладонью, с прядью - прядь,
весёлый взгляд - с весёлым взглядом.

Бывали горше времена,
и кровь гораздо солонее.
На кавалеров ордена
и дам в нарядах Саломеи
смотри, стараясь не грустить,
припоминая свой, такой же.
И больше не о чем спросить.
И ты не спрашиваешь больше.

Под сень измученных древес
в слоях жары многоэтажной
ступай, неслышимый певец,
с приятной думой, что однажды,
в какой-то вторник ли, четверг,
днём шумным либо ночью тихой
лифт понесёт тебя наверх,
в надземный ад, за Эвридикой.
cegob: bahchanyan (Default)
В зоне бедствия светла лётная погода.
Млечный путь, ночная тишь, реактивный след.
Да небесные тела водят хороводы.
Но куда тут улетишь, если крыльев нет?

А за сонною Луной, за позёмной гладью,
за белёсой Колымой, пёстрой Хохломой
шьёт любимая моя праздничное платье
чтобы выйти в нём встречать, как вернусь домой.

Мы пройдем по всем садам - тщетен отчий окрик,
по обеим сторонам - яблоневый мёд,
и не важно будет нам, кто и как посмотрит,
и не важно будет нам, кто и как поймёт.

Возле чистого ключа - дом на косогоре,
молочай да иван-чай, да туман с полей.
Ты, печаль моя, печаль, горе моё, горе,
ты там только не скучай, только не болей.

Схватки в завтрашней войне вряд ли выйдут легче,
так что тут не до невест, не до нежных ласк.
Ночь набрасывает мне волчий мех на плечи,
да следит за мной с небес пара светлых глаз.
cegob: bahchanyan (Default)
Дневной красавицы прозрачный сарафан
насквозь лучом полуденным просвечен.
Она сгорает, а укрыться нечем.
Давно за тридцать, даже к сорока.
Не выдержав, спускаешься к воде,
где пляшут лодки, стукаясь бортами.
И больно чуть простуженной гортани,
и путь - по пояс в золотой орде.
Где зыбкий горизонт небрежно прорисован,
и марево вдоль линии бедра -
зелёный Аронзон и Лосев бирюзовый
озвучивают рай.
В биениях инсект о санаторный корпус,
в окольном шелесте неторопливых ласк
Создатель предстаёт впервые не как Образ,
но Глас.
Внимай ему, пока не истончится фраза
в шестнадцатых долях архангельского джаза,
и джазовая медь в невидимом дыму
не канет заживо, как век тому
драконья чешуя на рёбрах Петергофа
рассыпалась, осколками звеня:
Эллада, логаэд, Голландия, Голгофа -
уйдите все, уйдите от меня
в назначенную ночь, где ветер колыбельный
железным языком вылизывает падь,
и надрезает серп серебряные бельма,
и ведьма хочет спать.
cegob: bahchanyan (Default)
"Вот моё завещание. Почитай.
Впрочем - нет, пожалуй, прочтёшь потом.
Для начала послушай. Индокитай.
Я хочу тебе рассказать о том,
как, едва отёршие с жёлтых ртов
молоко матерей в синеве небес,
мы по шатким трапам сошли с бортов
и ступили в радужный мокрый лес,

где казался отравленным каждый лист,
и сердца болели, когда на нас
неподвижные маски бесстрастных лиц
обращали чёрные дыры глаз.
И похожи на нас с головы до пят,
и потом, когда наступает ночь -
их туземки с нами охотно спят,
но у каждой из них под подушкой нож,
и в любой тени притаилась смерть,
и чужая жизнь за каждым стволом,
среди листьев розовых, словно медь.
Доживи до рассвета, взойди на склон -
и такая усталость повалит с ног:
той земле - уже тысяча тысяч дней,
но никто возделать её не смог,
и никто не сделал её своей.

Мы потом вернулись в свои дома.
Обнимали жён, посещали храм.
Кто-то просто тихо сошёл с ума.
Кто-то честно умер от старых ран.
Но до смертного часа, до слёз из глаз,
до готовности волком на небо выть,
никогда, никогда, ни один из нас
эту землю так и не смог забыть."
cegob: bahchanyan (serp)
Взяв с севера верный курс,
идёт среди звёздных брызг
подводная лодка "Курск"
в затопленный город Крымск.
В расставленной западне
под толщею темноты,
у неба на самом дне
не слы́шны её винты.

Прозрачен бесплотный груз,
и нет корабельных крыс.
Подводная лодка "Курск"
торопится в город Крымск,
к оставшимся за бортом,
набрав самый полный ход.
И след за каждым винтом
мерцает который год.

По нам не прочтут молитв.
Оркестр не сыграет туш.
Затихнет и отболит.
Спасение наших душ,
вся наша любовь и грусть
на кладбище субмарин -
подводная лодка Русь,
затопленный Третий Рим.
cegob: bahchanyan (serp)
"Пять мёртвых языков учила я:
врезалась в тело классная скамья,
свеча не растворяла суморока,
трудна была веков минувших речь,
но я себе не позволяла лечь,
не справив ежедневного урока.

Страх перед смертью, липок и нечист,
меня теперь оставил. И случись
мне там, за гробом, хоть Сократа встретить,
хоть Господа Христа в венце из роз -
найду слова ответить на вопрос.
(Коль буду знать, конечно, что ответить).

Егда же к мёртвым разум пообвык,
преподали мне дюжину живых.
(Благословенны менторов седины!)
Пусть нам простится вавилонский грех -
я труд возьму соединенья всех
известных мне - в единственный, единый.

Живой и мёртвый - равно говорит
латынь, древнееврейский и санскрит,
свободно возлегая в голове
с гуаньхуа, арабским и немецким.

Так отчего мне слова молвить не с кем?

Я стану изучать язык любве.

И, как бы ни был мой учитель строг,
любой исполню в точности урок -
всё выдержу, занятия не брошу.
А что запомню - занесу в дневник.

Но уберите книги. Хватит книг:
весьма довольно станет книгоноши."
cegob: bahchanyan (serp)
Перебирая сумму вместе взятых
надежд, утрат, любовей и забот,
находишь Харьков лет восьмидесятых
с поездками на танковый завод.
И за руку ведёт, не отпуская,
невинный и безжалостный восторг
назад, вперёд, где улица Сумская
торопится на северо-восток,

покрытая какой-то пыльной краской,
толкаясь, пробирается вперёд,
и холодно, а градусник дурацкий
про маленький, но плюс, наивно врёт,
и женщина выгуливает дога
на маленькой площадке для собак,
а далее -
потешная железная дорога,
ведущая из парка в лесопарк.

И вот стоишь в коротенькой прихожей
квартиры, где гуляют сквозняки,
светловолосой девушке пригожей
напрасно набиваясь в женихи,
а после - прочь, неловок и нескладен,
немного подгорая от стыда,
ступаешь среди прыгающих градин
туда-куда-туда-куда-туда.

Где чертежи на пожелтевших кальках?
Где круг друзей и ветреных подруг?
Лишь иногда прохладный город Харьков
из памяти выныривает вдруг.
Гвоздик озябших кровяные сгустки
в обветренной руке у продавца,
и снег кружится на Бурсацком спуске,
едва не долетая до лица.

===

upd: Детская железная дорога города Харькова улыбается вам via [livejournal.com profile] asya_sh

May 2015

S M T W T F S
     12
3456789
1011 1213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 24th, 2017 01:45 am
Powered by Dreamwidth Studios