cegob: bahchanyan (Default)
[personal profile] cegob


КИТАЙ-ГОРОД

Выходными с крыш текло, а на неделе - снегопад.
Так беги, беги, беги, поднявши ворот.
Сверху снег летит и снизу из-под дворничьих лопат.
Чалый табор, чайна-таун, Китай-город.

Белизна исподней и́звести, тебя не извести́,
стиснув, свистнуть в тесноту Замоскворечья,
ускользая от повинности на минусе мести,
разбавляя воздух варварскою речью.

Станет жарко горожанкам на обшарпанных скамьях
в настроении каком-то чемоданном,
и по пластиковым стопочкам пойдёт гулять коньяк -
чай да сахар, Китай-город, чайна-таун!

Хитрованская, хитровская, лихая нищета!
Не считай неверных знаков в узких блёстках.
На себя берёт штурвал китайский лётчик Джао Да
к поднебесью, где пять звёздочек кремлёвских.

Ледяная королева прибирает помелом
след, плетущийся с пригорка на пригорок
в город-призрак, город-призвук, Трою, Китеж, Вавилон,
город-тайну, чайна-таун, Китай-город.


ОНКОЛОГИЯ

По полям Зосимовой пустыни,
окуная в грохот мосты,
поезд лямку тянул без устали,
отдаляя нас от Москвы,
и дрожали холмы пологие,
отражая пляшущий звук:
Онкология. Онкология.
Королева точных наук.

Смерть является в поле зрения,
когда в сторону шага нет,
отмеряя остаток времени цифрой,
меньшей прожитых лет.
Шелестя, скользнёт по палате,
у окна постоит босой,
и не в саване - а в халате,
и с блокнотом, а не с косой.

То ли облаком к горним кущам,
то ли камнем о дольний лёд -
часовой механизм запущен,
и того и гляди, рванёт,
и расколется неба колокол,
заполняя холодом двор,
как онколога, как онколога
окончательный приговор.

Долго ль, коротко ль погорельцам
обживать иные места,
те, куда несутся по рельсам
разноцветные поезда,
разнося ни живых, ни мёртвых
к вереницам мокрых следов
на асфальте в пёстрых обертках
и в обломках цветов?

День придёт - собираясь в отпуск,
два билета в столе найду.
Что мы делали в этом Обнинске
в девяносто втором году?


УЛИЦА ЩУКИНСКАЯ, ОКОЛО ДОМА 38

И вот - февраль в чернильных сумерках
готовится предстать апрелем,
как на невысохшем рисунке -
поспешном, юношеском, акварельном.

Проскальзывает узкой лаской
меж соснами туберкулёзными,
где поворот с Волоколамского
гремит трамвайными колёсами,

торопится, как будто гонят,
смешать в неверное лекарство
тресковый жир, разлитый по небу,
с яичной скорлупою наста,

расколотой тропинкой скользкой
(стволы чернеют наготове
и не смущаются нисколько
своей больничной наготою).

Спешит. В глаза подросткам встречным
посмотрит холодно и строго.
И ни души в Покровском-Стрешневе
через дорогу.


APRIL

Part 1

Разматывая рыжий локон
в холодной облачной крем-соде,
с утра пораньше с крыш и окон
течёт "Апрельская рапсодия".
Мерцают рваные соцветия -
сердца, поющие в терновнике.
Мотиву скоро полстолетия,
а всё как новенький.

Вначале это даже весело.
Потом сквозняк из дома жёлтого
надует лёгкую депрессию,
за ней - и более тяжёлую,
и убаюкивая качкой,
настойчиво, неутомимо
раскрутится вселенский Кащенко,
всеобщая лоботомия.

Мы бьёмся в стены этой пыточной
телами, за зиму озябшими,
с тобой, немыслимо несбыточной,
неведомо откуда взявшейся,
как с кровли тёмный снег подтаявший
свалившейся внезапно на́ голову,
застыть заставившей вчера ещё
такого наглого.

Зола табачного Везувия
летит в последний день Помпеи:
не то - высокое безумие,
не то - я попросту глупею
от звуков этой старой записи,
что служит правдою и верою
в один глоток азотной закиси.
Апрель. Часть первая.

Part 2

Граница рукава, а там -
веснушки у руки на сгибе.

Замоскворецкая беда моя,
китайгородская погибель,
ко мне тянись витою линией
луча апрельского, отвесного
в седой тени Святого Кли́мента.
Нас, бессловесно-безответственных,
сбивает с верного пути
закат расплывчатый, нерезкий,
и хочется, чтобы затих,
замолк скворец замоскворецкий,

но пыль, просвеченная солнцем,
на лестничных клубится маршах,
и обречённый с незнакомцем
заговорил на Патриарших,
и время стронется на зимнее
к войне седьмого гороскопа
за Новый год по тёмно-синей
волне средь моря городского,
и яблоневые метели
пойдут до Яблочного Спаса.

И нас убьют Страстной неделей
в год поздней Пасхи.


АНДРЕЮ ШИРЯЕВУ

Как по Матушке-Амазонке под звуки "El Condor Pasa"
флот Великого Инки идёт, раскурив напасы.

На челнах - серебро и злато, крупные суммы.
На переднем - сам, в обнимку с дочерью Монтесумы.

По внезапому импульсу Инка, мозги бараньи,
отправляет принцессу за борт. А там - пираньи.

Жалко девочку. Тонкая, чистый ангел.
Горше плачьте по ней, Пол Саймон и Арт Гарфанкел.

Набежит волна, опрокинет лодки, утонет касса.
Это, собственно, присказка. Далее будет сказка.

Раззудись, плечо. Позволь, подмешаю в лентах
к ламинарным твоим стихам своих, турбулентных.

Как девица Отоми в виду голубых вулканов,
так исчезли бесследно, в мутную Лету канув,
все семнадцать лет ото дня, когда мы собирались, чтобы
обживать худые медведковские хрущобы.

(Те дома уже снесены. Теперь - ни в окон глазницы
заглянуть, ни щепе оставленной поклониться.)

Пара комнат, стены которых потоньше ширмы.
Вы писали. Я ездил в офис какой-то фирмы.
Две гитары, комп, магнитола, да трое мыльниц,
да в шкафу стенном - "Кот из булочной", мой кормилец.

Вот и весь Латинский квартал, вот такой Манхэттен.
Ничего, потерпеть - сойдёт зимовать поэтам.

...Вечный недоросль типа водоросль, переросток,
в круговых распасах до фига нахватавший взяток,
ненароком заблудившийся в девяностых,
чтобы, щурясь, выбраться к свету уже в десятых,

тяжелею, курю, хромаю, бываю желчен,
но покуда стою́. Врагам не оставил скальпа.
Мы уже не обнимем наших тогдашних женщин,
и когда ещё свидимся где-либо ближе скайпа,

но я помню: вылетел свет у всего квартала
в декабре. И тогда, прорвав игольчатый морок,
звуковыми лучами светила твоя гитара
в лабиринте оргалитовых переборок.

Как легко теперь говорится открытым текстом
то, что некогда было закрытым исходным кодом.
Я уехал оттуда первым, что было бегством,
ты - гораздо позже, и это было - исходом.

Поросло быльём, живи - не тужи, не сетуй.
Два шапиро - кому Амазонка, кому и Сетунь.

Но сарынь на кичку! Мы инки или не инки?
По былым любовям справлены все поминки.
Расписные, вперёд! Из-за острова да на стрежень!
"К нам не подходи,
к нам не подходи,
к нам не подходи, а то зарежем!"


МАЙСКИЕ, 1983

I

Был день сиятельно-похабен.
На шампуры, как на штыки,
за полигоном у Нахабино
мы поднимали шашлыки.

Где башня бывшей самоходки
желтела в глине и траве,
построились поллитры водки
в колонну ровную по две,

и пробки на бутылках вермута,
похожие на каски вермахта,
уже готовили блицкриг.

А на лужайке детский крик -
прожгли кому-то углем брюки.

Собой горды, в душе тверды,
Мы опрокидывали рюмки,
как неприятелей ряды,

несли херню животворящую,
про лошадь пели говорящую,
промахиваясь, как Акела.

Потом кому-то поплохело.

Припомнит ли Желтов Василий,
кудесник света, рок-звезда,
как с поля боя уносили
назад, к электропоездам,

своих товарищей безбашенных,
тех, что в бою неравном пали
затем, чтобы воскреснуть в Павшино,
или Опалихе?


II

Не цербер, не вервольф, не волк, не волкодав -
век канул в темноту нахабинского бора.
Мы провели его, надежд не оправдав,
добиться не сумев смягченья приговора.

Неспешно уходя в золу и перегной,
оставим дотлевать в сухой ложбинке между
ржавеющей бронёй и серою стеной
горчащие слегка вменённою виной
питавшие надысь нас, юношей, надежды.


ХАРЬКОВ

Перебирая сумму вместе взятых
надежд, утрат, любовей и забот,
находишь Харьков лет восьмидесятых
с поездками на танковый завод.
И за руку ведёт, не отпуская,
невинный и безжалостный восторг
назад, вперёд, где улица Сумская
торопится на северо-восток,

покрытая какой-то пыльной краской,
толкаясь, пробирается вперёд,
и холодно, а градусник дурацкий
про маленький, но плюс, наивно врёт,
и женщина выгуливает дога
на маленькой площадке для собак,
а далее -
потешная железная дорога,
ведущая из парка в лесопарк.

И вот стоишь в коротенькой прихожей
квартиры, где гуляют сквозняки,
светловолосой девушке пригожей
напрасно набиваясь в женихи,
а после - прочь, неловок и нескладен,
немного подгорая от стыда,
ступаешь среди прыгающих градин
туда-куда-туда-куда-туда.

Где чертежи на пожелтевших кальках?
Где круг друзей и ветреных подруг?
Лишь иногда прохладный город Харьков
из памяти выныривает вдруг.
Гвоздик озябших кровяные сгустки
в обветренной руке у продавца,
и снег кружится на Бурсацком спуске,
едва не долетая до лица.


НОВАЯ ЛАВИНИЯ

"Пять мёртвых языков учила я:
врезалась в тело классная скамья,
свеча не растворяла суморока,
трудна была веков минувших речь,
но я себе не позволяла лечь,
не справив ежедневного урока.

Страх перед смертью, липок и нечист,
меня теперь оставил. И случись
мне там, за гробом, хоть Сократа встретить,
хоть Господа Христа в венце из роз -
найду слова ответить на вопрос.
(Коль буду знать, конечно, что ответить).

Егда же к мёртвым разум пообвык,
преподали мне дюжину живых.
(Благословенны менторов седины!)
Пусть нам простится вавилонский грех -
я труд возьму соединенья всех
известных мне - в единственный, единый.

Живой и мёртвый - равно говорит
латынь, древнееврейский и санскрит,
свободно возлегая в голове
с гуаньхуа, арабским и немецким.

Так отчего мне слова молвить не с кем?

Я стану изучать язык любве.

И, как бы ни был мой учитель строг,
любой исполню в точности урок -
всё выдержу, занятия не брошу.
А что запомню - занесу в дневник.

Но уберите книги. Хватит книг:
весьма довольно станет книгоноши."


* * *

Взяв с севера верный курс,
идёт среди звёздных брызг
подводная лодка "Курск"
в затопленный город Крымск.
В расставленной западне
под толщею темноты,
у неба на самом дне
не слы́шны её винты.

Прозрачен бесплотный груз,
и нет корабельных крыс.
Подводная лодка "Курск"
торопится в город Крымск,
к оставшимся за бортом,
набрав самый полный ход.
И след за каждым винтом
мерцает который год.

По нам не прочтут молитв.
Оркестр не сыграет туш.
Затихнет и отболит.
Спасение наших душ,
вся наша любовь и грусть
на кладбище субмарин -
подводная лодка Русь,
затопленный Третий Рим.


ИНДОКИТАЙ

"Вот моё завещание. Почитай.
Впрочем - нет, пожалуй, прочтёшь потом.
Для начала послушай. Индокитай.
Я хочу тебе рассказать о том,
как, едва отёршие с жёлтых ртов
молоко матерей в синеве небес,
мы по шатким трапам сошли с бортов
и ступили в радужный мокрый лес,

где казался отравленным каждый лист,
и сердца болели, когда на нас
неподвижные маски бесстрастных лиц
обращали чёрные дыры глаз.
И похожи на нас с головы до пят,
и потом, когда наступает ночь -
их туземки с нами охотно спят,
но у каждой из них под подушкой нож,
и в любой тени притаилась смерть,
и чужая жизнь за каждым стволом,
среди листьев розовых, словно медь.
Доживи до рассвета, взойди на склон -
и такая усталость повалит с ног:
той земле - уже тысяча тысяч дней,
но никто возделать её не смог,
и никто не сделал её своей.

Мы потом вернулись в свои дома.
Обнимали жён, посещали храм.
Кто-то просто тихо сошёл с ума.
Кто-то честно умер от старых ран.
Но до смертного часа, до слёз из глаз,
до готовности волком на небо выть,
никогда, никогда, ни один из нас
эту землю так и не смог забыть."


* * *

Дневной красавицы прозрачный сарафан
насквозь лучом полуденным просвечен.
Она сгорает, а укрыться нечем.
Давно за тридцать, даже к сорока.
Не выдержав, спускаешься к воде,
где пляшут лодки, стукаясь бортами.
И больно чуть простуженной гортани,
и путь - по пояс в золотой орде.
Где зыбкий горизонт небрежно прорисован,
и марево вдоль линии бедра -
зелёный Аронзон и Лосев бирюзовый
озвучивают рай.
В биениях инсект о санаторный корпус,
в окольном шелесте неторопливых ласк
Создатель предстаёт впервые не как Образ,
но Глас.
Внимай ему, пока не истончится фраза
в шестнадцатых долях архангельского джаза,
и джазовая медь в невидимом дыму
не канет заживо, как век тому
драконья чешуя на рёбрах Петергофа
рассыпалась, осколками звеня:
Эллада, логаэд, Голландия, Голгофа -
уйдите все, уйдите от меня
в назначенную ночь, где ветер колыбельный
железным языком вылизывает падь,
и надрезает серп серебряные бельма,
и ведьма хочет спать.


* * *

В зоне бедствия светла лётная погода.
Млечный путь, ночная тишь, реактивный след.
Да небесные тела водят хороводы.
Но куда тут улетишь, если крыльев нет?

А за сонною Луной, за позёмной гладью,
за белёсой Колымой, пёстрой Хохломой
шьёт любимая моя праздничное платье
чтобы выйти в нём встречать, как вернусь домой.

Мы пройдем по всем садам - тщетен отчий окрик,
по обеим сторонам - яблоневый мёд,
и не важно будет нам, кто и как посмотрит,
и не важно будет нам, кто и как поймёт.

Возле чистого ключа - дом на косогоре,
молочай да иван-чай, да туман с полей.
Ты, печаль моя, печаль, горе моё, горе,
ты там только не скучай, только не болей.

Схватки в завтрашней войне вряд ли выйдут легче,
так что тут не до невест, не до нежных ласк.
Ночь набрасывает мне волчий мех на плечи,
да следит за мной с небес пара светлых глаз.


АЛЬБОМ

За чашкой (лучше бы со льдом,
но нет - дымящегося) чая
разглядывать фотоальбом,
черты родные привечая,
пытаясь исподволь сверять
людей на снимках - с той, что рядом:
ладонь с ладонью, с прядью - прядь,
весёлый взгляд - с весёлым взглядом.

Бывали горше времена,
и кровь гораздо солонее.
На кавалеров ордена
и дам в нарядах Саломеи
смотри, стараясь не грустить,
припоминая свой, такой же.
И больше не о чем спросить.
И ты не спрашиваешь больше.

Под сень измученных древес
в слоях жары многоэтажной
ступай, неслышимый певец,
с приятной думой, что однажды,
в какой-то вторник ли, четверг,
днём шумным либо ночью тихой
лифт понесёт тебя наверх,
в надземный ад, за Эвридикой.


* * *

Закрывая тему на веки вечные,
опуская веки на темень млечную,
ускользая в которую шельмой меченой,
мне сказать уже совершенно нечего

сверх того, что тысячу раз говорено
о пути единого в поле воина
к потемневшим окнам, дверям затворенным
там, где девушка пела в церковном хоре нам.

Развернулись листья. Весна под окнами
отметалась лисьим щенком подопытным.
Заполняем жизни себе подобными -
до чего по-доброму все подобраны.

Да не в цели дело, а дело в способе.
У Господня Сына звезда на посохе.
Он ступает по морю, аки посуху,
на пяти гвоздях повисая в воздухе.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

May 2015

S M T W T F S
     12
3456789
1011 1213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 23rd, 2017 07:02 am
Powered by Dreamwidth Studios